Что-то знакомое. И тут до меня дошло.

— Подождите. Этого не может быть. Эта история даже не отсюда.

— Кроме того, муж, застрелившийся, звучит немного похоже на это, не так ли?

Есть старая история, Ла Льорона, Плачущая женщина. Меняется в зависимости от того, где вы это слышите, но суть такова: женщина выходит замуж за какого-то богатого мудака, рожает ему двух сыновей, а потом ее бросают ради более молодой и симпатичной версии. И вот, пока ее муж трахается со своей новой возлюбленной, она срывается и топит своих мальчиков в реке. Слишком поздно она осознает, что натворила, и пытается спасти их, но их уносит течением. Она все обыскивает и обыскивает, все время оплакивая своих потерянных мальчиков, пока сама не теряет сознание от, черт возьми, я не знаю, разоблачения?

В любом случае, остальная часть истории заключается в том, что она бродит по месту, где погибли ее дети, разыскивая их, постоянно причитая. Если вы услышите ее, с вами, предположительно, случится что-то плохое. Как вы уже догадались, матери используют это, чтобы уложить своих детей спать, говоря им, что Ла Льорона доберется до них, если они не успокоятся.

— Кажется, я с ней встречался, — говорю я. На поверхность всплывает воспоминание о том времени, когда я был в Миктлантекутли.

— Прости, что?

— Миктлан. В основе сюжета, история ацтеков. Голодная женщина. Голодающая мать. Что-то вроде того. Все было сложнее. В этом были замешаны некоторые мертвые боги. Сиуакоатль. Коатликуэ. Но сама женщина была таким же человеком, как и все остальные в Миктлане.

Наступает долгая пауза, к которой я уже привыкла, когда вот так выпаливаю всякую чушь.

— Много ли ты помнишь из того, что было в последнее время? — спрашивает Габриэла. — Из того, что связано с Миктлантекутли?

— Почти все, что было напрямую связано со мной, — говорю я. — Все остальное размыто, пока что-то не напомнит мне об этом. Я могу кое-что вспомнить, если хорошенько сосредоточусь. Чаще всего это как слово, которое вертится на языке. На самом деле это даже немного бесит.

Когда что-то их пробуждает, на меня нахлынывают воспоминания. Иногда их немного, иногда очень много. Как сейчас. Я думаю о Сиуакоатль и Коатликуэ. О двух богинях, которых я, простите, Миктлантекутли не смог спасти пятьсот лет назад, когда испанцы истребили большинство богов, подчиняя себе народ.

Я стряхиваю с себя воспоминания. Чувство неудачи. Гнев. Отчаяние. Это не мои чувства, как бы мне ни казалось, что это они. И размышления об этих воспоминаниях ни к чему хорошему не приведут.

— В любом случае, — говорю я, — это притянуто за уши. Не значит, что это не связано с делом, но это почти клише.

— Дальше будет интереснее, — говорит она. — По одной из версий, Хуанита пыталась воскресить их из мертвых и утопилась, когда у нее ничего не вышло.

— Это... необычно.

— Я тоже так думаю, но решила, что прежде чем что-то предпринимать, стоит позвать эксперта по мертвым телам, чтобы он посмотрел и рассказал мне, что он видит.

— Да ну на фиг, — говорю я. — Здесь нет ни призраков, ни их следов, ни в радиусе мили от этого места.

— Это нормально?

— Даже близко нет. Это буквально мертвая зона. Здесь ничего нет. По крайней мере, я ожидал увидеть пару скитальцев, может быть, призрака или отголоски от недавней автокатастрофы, но здесь просто пустота.

Одно из преимуществ некромантии, если это можно так назвать, способность видеть призраков, эти оболочки, оставшиеся после мучительной смерти. Между живыми и мёртвыми существует барьер, и это хорошо, потому что мёртвые пожирают жизнь, они всегда голодны, и если они когда-нибудь пересекут этот барьер, многие люди лишатся своих душ.

Но дело не только в этом. Другая сторона, это как кривое зеркало, отражающее мир живых. Если что-то находится в каком-то месте достаточно долго, там появляется его двойник. Самый яркий пример, который я знаю, это отель "Амбассадор" на Уилшире, где в 1963 году был убит Роберт Кеннеди. Он давно закрылся, а спустя несколько лет его снесли, чтобы построить на этом месте школу.

Но на другой стороне "Амбассадор" всё ещё стоит. На самом деле это не просто отель. За время своего существования он был настолько пропитан событиями, жизнью и мистикой, что не просто стал частью психического ландшафта, а обрёл собственное сознание и теперь сам является призраком. Милое место, хороший собеседник, массовый убийца. Раньше у меня там была комната, пока я не обрушил её на джинна, которому восемь тысяч лет.

Если этот дом существует уже очень давно, я бы ожидал увидеть его смутные очертания сквозь завесу, но я ничего не вижу...

— Подожди, — говорю я. Я пригибаюсь и щурюсь. На другой стороне что-то есть. — Я сейчас вернусь.

Я перехожу с живой стороны на мёртвую, чтобы рассмотреть всё получше. Раздаётся звук реактивного двигателя, и мир из ярких красок превращается в размытые серые и синие тона. Как я и думал, на этой стороне дома нет. Но я кое-что вижу.

— Его здесь нет, — говорит Габриэла, подходя ко мне. Она уже вспотела от напряжения.

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь, — говорю я. Большинство магов могут выучить практически любое заклинание. Хотя Габриэла и не некромант, она научилась этому трюку еще до того, как я с ней познакомился. Но, как и у большинства людей, мертвая сторона к ней недобра.

— Обманываю ожидания, — говорит она. — Люди недооценивают меня.

— У тебя хорошо получается. — говорю я. — Ты это видишь?

— С трудом, — говорит она, моргая. Большинство людей, включая магов, могут находиться здесь лишь некоторое время, прежде чем окружающая среда высосет из них жизнь.

Я подхожу к ряду валунов, которые, вероятно, не сдвигались несколько сотен лет, так что они стоят с обеих сторон, стараясь не выходить за пределы периметра самого дома. Из-за камня торчит черный военный ботинок.

— Нашел его, — говорю я.

Габриэла подходит ближе.

— Черт возьми. Это Эрл. — Она наклоняется, чтобы поближе рассмотреть тело. Она начинает наклоняться.

Я хватаю ее, прежде чем она успевает упасть.

— Ты сможешь выбраться сама?

Она кивает.

— Думаю, да.

— Тогда иди, — говорю я. — Я его выведу. Не стоит здесь терять сознание. Доверься мне. — Она кивает, вытирает пот со лба и исчезает.

Помимо того, что у меня за плечами десятилетия опыта, за последние несколько лет я прошел ускоренный курс по изучению богов смерти. До того, как я умер и попал в Миктлан, я бы чувствовал, как энтропия высасывает мою душу. Теперь я ничего не чувствую. Как будто могу простоять здесь несколько часов. Полагаю, у смерти есть свои плюсы.

Я осматриваю тело Эрла, и у меня больше вопросов, чем ответов. Если живой человек попадает сюда и умирает, то обычно это происходит из-за того, что призраки поглощают его душу. Они оставляют на теле отчетливые следы, глубокие, холодные борозды, похожие на ожоги от курицы, побывавшей в морозилке.

Но не похоже, что на него напали призраки. Это не так уж странно, учитывая, что здесь нет призраков. Если провести здесь слишком много времени, сама окружающая среда высосет из тебя все соки, но здесь ничего такого не происходит.

Он выглядит на сто лет старше. Может, так он и выглядел раньше, но я в этом сомневаюсь.

Здесь я не получу много ответов. Я наклоняюсь, чтобы поднять тело Эрла. Оно почти ничего не весит. Я приподнимаю его и слышу какой-то треск. Кусочки кожи падают на землю. Когда они достигают земли, я вижу это.

Я опускаю его на землю и подхожу к живой стороне, чтобы посмотреть на то место, где его тело лежит на мертвой стороне. Оно находится прямо за боковой дверью дома. Я отхожу назад.

— Что это? — говорит Габриэла. Она стоит чуть поодаль, прислонившись к другому валуну. Вид у нее слегка зеленоватый.

— Он был в доме, — говорю я. — Потом что-то случилось, он вышел сюда и умер. Или его толкнули, и он упал.

Я показываю на углубления и отпечатки на земле. Здесь его ботинки, но они остановились на полшага. А вот второй набор следов — маленькие, с обычной подошвой. Женские или детские. Они останавливаются рядом со следами Эрла.