— Мы рады, что это сработало, — говорит Габриэла.

— Теперь вы можете свободно передвигаться по каюте, — говорю я.

— Что? — говорит Роберт.

— В 1948 году ничего не было, да?

— Ты сказал, что я мертв, — говорит Аттила, — и это моя душа вселилась в мое прежнее "я"?

— Твое тело мертво, — говорю я. — В твоем поместье все замкнуто во времени. Твоя душа здесь, она связана с твоим телом там, сзади. Я смотрю, и это едва заметно, но я вижу, как золотая нить тянется от него и исчезает в толпе.

— Интересно. Что произошло на конклаве?

— Это была настолько хорошо организованная катастрофа, насколько это вообще могло быть возможно, — говорит Аманда.

— Ты получила наследство?

— Да. В итоге в живых остались только мы, Лиам и Шивон.

— Тобиас?

— Лиам провернул с ним тот же трюк, — говорю я. — Но вместо того, чтобы просто вышвырнуть его из тела, Лиам уничтожил его, а потом вселил в него свою душу. Нам потребовалось время, чтобы это понять.

— Бедный мальчик, — говорит Аттила. — Я удивлен, что Шивон выжила.

— Это был спорный вопрос, — говорит Аманда. — Но я решила, что после смерти всех остальных и так слишком много нестабильности. Я посадила ее в одной из комнат, где время остановилось, и выпускаю раз в неделю.

— Интересно, что она натворила? — спрашивает Аттила.

— Хотела, чтобы мы убили Хельгу, — говорю я. — Что мы и сделали. Она меня слышит?

— Нет, — отвечает Аттила.

— Ты всегда сначала делаешь, а потом думаешь? — спрашивает Роберт.

— Ты думаешь, я не хотел, чтобы она меня слышала?

— Вы оба, пожалуйста, не ссорьтесь, — говорит Аттила. Он берет дочь за руку. — Как ты себя чувствуешь?

— Тяжело, — отвечает она. — Я скучаю по тебе. И хочу, чтобы ты вернулся домой, но...

— Но я не могу, да? — спрашивает он. Они оба смотрят на меня.

— Теперь, когда я знаю, как до тебя добраться, я подумаю, как вернуть тебя. Но твое тело было мертво уже пару часов, прежде чем мы поняли, что произошло, — говорю я.

— Мы не знаем, что будет, если вернуть тебя в таком состоянии, — говорит Аманда.

— Понятно, — говорит Аттила. Он встаёт со своего места. — Давай прогуляемся и поговорим об этом. — Он поворачивается к Роберту. — Думаю, тебе стоит отвести Жанну сюда и поговорить с ней о хрономантии. Уверен, у неё есть вопросы.

— Буду признательна, — говорит она.

— Нам также нужно поговорить с тобой кое о чём ещё, — говорю я.

— Поверь мне, у тебя есть время, — говорит Роберт. — Мисс? Обещаю, я не кусаюсь. — Он протягивает руку Жанне и улыбается ей. Она смотрит на нас, и Габриэла кивает.

— Спасибо, — говорит она. Она берет его за руку и идет за ним через весь ресторан, пока они не скрываются в толпе.

— Какова вероятность, что они все собираются бросить нас здесь в 1948 году?

— Если они это сделают, мы захватим город, — говорит Габриэла. — Разве ты не всегда хотел управлять криминальной империей, как в старых фильмах нуар?

— Я недостаточно хорошо умею планировать.

— Не волнуйся, это я. — Она садится рядом со мной в кабинке и кладет голову мне на плечо. — Это, должно быть, самый странный день, который у меня был за долгое время.

— Верно? Кто бы мог подумать, что мой дедушка был таким придурком? Я имею в виду, кроме того, что он пытался убить меня, когда я был маленьким.

— Я говорила о путешествиях во времени, — говорит она. — И, возможно, тебе стоит подумать над этим утверждением.

— О, нет, — говорю я. — Я знаю, к чему это приведет. Я не такой, как он.

— Наблюдать за тем, как вы двое препираетесь, было все равно, что наблюдать, как ты разговариваешь сам с собой. Хотя он скорее игрок. Ты видел, как он смотрел на Жанну? И ты видел, как она смотрела на него в ответ? К тому же в нем есть что-то от Эррола Флинна. Он очень щеголеватый.

— У меня возникает множество воспоминаний о нем. Парень не смог бы удержать свой член в штанах, даже если бы попытался.

— Кстати, где твоя бабушка?

— Где-то сейчас? Там, на востоке, — спрашиваю я. — С моим отцом. Она выгнала дедушку из дома. Я не знаю всей истории. Мой отец не любил о нем рассказывать. Но я подозреваю, что это как-то связано с вышеупомянутой проблемой "член в штанах".

— Разве семейная драма не забавна? — говорит она. — Это лучше, чем ужин в честь Дня благодарения.

— Праздник не праздник, если кто-то не закатит истерику и не запустит горящей индейкой через всю кухню, — говорю я. — Когда я познакомлюсь с твоей семьей?

— Никогда, если нам повезет, — отвечает она. — Я провела здесь большую часть своей жизни, а потом уехала на юг к своей бабушке, когда проявилась моя магия. Мы с матерью никогда не ладили. И как только это случилось, она отправила меня туда, чтобы я не путалась под ногами. Это лучшее, что она для меня сделала.

— Ты когда-нибудь жалела, что все сложилось не так? Например, если бы ты мог вернуться назад и все изменить?

— Боже, да, — говорит она. — Я могу вспомнить пару десятков людей, с которыми я бы избегала встречаться. Еще пару десятков я бы убила, как только встретила их. А ты?

— Я бы никогда не сделал этого с Джимми, — говорю я. — Оставил Люси в живых. Не уверен, как. Возможно, вернулся бы в Лос-Анджелес раньше. У Муэрте не было бы причин убивать ее, чтобы вернуть меня. Хотя сомневаюсь, что все получилось бы так просто. Такого дерьма никогда не бывает.

Я не часто думаю о Люси, а когда думаю, то всегда испытываю сожаление и гнев. То, что я должен был сделать по-другому. Так много всего.

— Ты думаешь, ты бы все равно ушел?

— Да, — говорю я. — Я сказал себе, что это для того, чтобы защитить Люси, Вивиан и Алекса. Правда в том, что я хотел этого. И даже несмотря на все это дерьмо, я думаю, это то, что мне нужно было сделать.

— Каким образом?

— Одной из моих обязанностей в Миктлане было проводить души через их прошлое. Не такое уж это и искупление. Скорее, для очищения. К тому времени, как они добрались до Чикунамиктлана, они очистили свои души. Я заметил одну вещь, и это, наверное, звучит очевидно, но на самом деле до этого момента я не осознавал этого. Всё, что они делали, вело ко всему остальному. Если бы они сделали одну или две вещи по-другому, их жизнь радикально изменилась бы. Я сильно облажался. Но мне приходится оглядываться на то, что я сделал, и думать, что если бы я этого не сделал, то все могло бы быть совсем по-другому. И есть вещи, в которых я не хочу отличаться от других. Как и ты.

— Я беру свои слова обратно, — говорит она. — Ты, конечно, игрок. Плохой игрок, но все же.

— Даже без усов, как у Эррола Флинна?

— Может, тебе стоит попробовать.

— Если мы тут застрянем, я попробую, — говорю я.

В другом конце комнаты поднимается шум. Раздаются громкие голоса, кто-то кричит. Не сразу понимаю, что это Жанна и мой дедушка.

— Похоже, он в бешенстве, — говорит Габриэла.

— Что я на этот раз натворил?

— Ты не знаешь, что это из-за тебя, — говорит она, затем ловит мой взгляд. — Ладно, да, наверное, это из-за тебя.

— Насколько, черт возьми, глупым ты мог быть? — Говорит Роберт, а Жанна следует за ним по пятам. У нее широко раскрытые глаза, и она, похоже, разрывается между желанием отпустить его и наброситься на него.

— Я же тебе говорил, — отвечаю я. — Привет, дедуля, как дела?

— Ты, блядь, создал Оракула?

— Люди пялятся, — говорит Жанна.

— Пошли они все к черту. Ну?

— Да, — отвечаю я. — Как ты думаешь, какого хрена мы здесь собрались? Воссоединение семьи? Приятель, у меня в голове и так достаточно твоего дерьма. Что-то произошло в 1924 году, последствия этого сказываются и в наше время, и Джимми, Оракул, пытается что-то с этим сделать. Но мы не знаем, что именно.

— Ты сказал, в 1924 году? — Аттила возвращается к столику, ведя за собой не очень счастливую на вид Аманду. Габриэла выскальзывает из-за стола и направляется к ней.

— Там был какой-то культ...