— Дэнни, э-э, очень прямолинейный человек, — говорит она.

— Это мягко сказано, — говорю я. — Я не спрашиваю, какой у нас статус или к чему все идет. Я не особо привык думать о долгосрочных перспективах, и, учитывая все обстоятельства, не уверен, что когда-нибудь научусь.

— Я знаю, — говорит она. — У меня были долгосрочные планы. На это место. На эту, не знаю, миссию? Помогать людям и защищать их. Чего бы это ни стоило. Я имею в виду всех людей, неважно, люди они или нет. Но потом случается что-то вроде сегодняшнего дня. Или того, что случилось прошлой ночью. И все рушится. Я люблю тебя. Это меня не пугает. Меня пугает, что ты можешь умереть. Но не совсем. То есть пугает. Я не хочу потерять тебя из-за того, что какой-то мудак воткнул нож тебе в живот или ты извлек какую-то странную магическую энергию смерти из столетнего трупа.

— Честно говоря, такое случается нечасто, — говорю я.

— Ты правда думаешь, что это больше не повторится?

— Я с тобой не согласна. Просто указываю на общую частоту.

— Что меня пугает, — говорит она, — так это то, как сильно я не хочу тебя потерять. Я не уверена, что смогу с этим жить.

Я могу это понять. Иногда гораздо легче пережить событие, чем весь тот ужас, который оно внушает. Это дерьмо может быть изнурительным. Но я не собираюсь этого говорить. Когда кто-то жалуется на расставание, сейчас не время соглашаться с ним.

— Хорошо, — говорю я. — Контрапункт, ты приложила немало усилий, чтобы вернуть меня.

— Я знаю, — говорит она. — Ты и половины этого не знаешь. Я… я скучала по тебе. По тебе и твоему язвительному дерьму. Из всех, кого я когда-либо знала, обычных людей, магов, сверхъестественных существ, ты единственный, от кого я не чувствовала осуждения.

— Я не был в восторге от того, что ты пошла на ту фабрику в Верноне, — говорю я.

Она чуть не умерла там от удара мечом в живот.

— Есть разница между осуждением и несогласием, — говорит она. — Ты был не согласен со мной, но все равно пришел и поддержал меня.

— У тебя с Амандой такого нет?

— У меня с ней все по-другому, — говорит она. — У нее другая, я не уверена, свирепость? Она во многом ощущается как родственная душа. Она пытается построить империю. Или, по крайней мере, сохранить существующую. Я понимаю это и то, что для этого нужно. Она не осуждает, но постоянно оценивает. Не ищет недостатков. Ищет, что работает, а что нет, и пытается понять, может ли она применить это к своей собственной ситуации.

— Что-то вроде отношений наставника и подопечной?

— О, не говори так, — говорит она. — Звучит жутковато. Но немного? У нее не так уж много моделей для того, что она пытается сделать. Суть в том, что у меня с тобой есть то, что у меня всегда было с тобой, это чувство, что ты можешь ругать меня за то, что я должна что-то сделать, но ты поймешь, что мне нужно это сделать, и будешь рядом, чтобы помочь, когда я это сделаю.

— Это как убийство, — говорю я.

— Убийства, поджоги, кражи, забота о вампирах и все такое. Даже когда мы познакомились, ты относился ко мне как к равной. Или нет? Ты вообще сдерживался?

Впервые мы встретились в ее отеле "Эджвуд". Она приняла меня за кого-то другого и попыталась убить. Это была та еще драка. Мы разнесли большую часть пола. В конце концов мы сошлись на ничьей и пошли к ней в кабинет пить текилу. Ну как вам такая милая встреча?

 — Только в том смысле, что я старался тебя не убить. Сначала. У тебя была информация, которая была мне нужна. Но под конец я просто сказал: "Да пошло оно все". От тебя было больше проблем, чем пользы.

Она смеется.

— А сейчас? От меня больше проблем, чем пользы?

— Ни в коем случае, — говорю я. — И, кроме того, ты из тех проблем, которые мне нравятся.

— Я тоже так думаю, — говорит она. — Но меня это все равно пугает. И это меня по-настоящему бесит. Мне приходится принимать решения, которые не всегда учитывают твои интересы. Я не могу позволить этому встать у меня на пути. Ты понимаешь?

— О да, — говорю я. — С Дариусом было то же самое. Он думал, что я отступлю, зная, что убью пару тысяч человек, если попытаюсь его уничтожить.

— Он ошибался, — говорит она.

— Да. Это не значит, что я все время не сомневаюсь, правильно ли это было. Когда все закончилось, ты напомнил мне, что именно нам приходится принимать трудные решения, не потому, что мы особенные или избранные, а потому, что мы есть. Смерть, это не просто, и это не обязательно конец. Но в то же время я чувствовал, что каждый из этих людей умрет. И я знал, что умру. И я все равно это сделал.

— Я знаю, это было тяжело.

— Конечно, это было тяжело. Но это ничто по сравнению с тем, с чем ты сталкиваешься. Господи, я даже не знаю, сколько людей зависит от тебя. Иногда их жизни в твоих руках, и не только в том смысле, что "монстры придут их съесть". Черт возьми, большинство из них монстры. Я не могу не восхищаться этим. Я не знаю, понимал ли я это по-настоящему, пока не умер.

— Миктлан был таким?

— Да, часто. Я нес ответственность за каждую душу, которая там была. Иногда это было легко, отправлять души в Чикунамиктлан. Или следить за тем, чтобы они никогда туда не добрались, чего я, строго говоря, не должен был делать. А иногда это было чертовски сложно.

— Дети?

— Они могли быть грубыми, но обычно просто принимали это как должное и следовали за мной, когда я их направлял. Нет, возможно, хуже всего было с жертвами домашнего насилия. Многие из них продолжали цепляться за идею, что человек, который их убил, на самом деле любил их и просто делал то, что они должны были делать.

— Господи.

— Да. Это было совсем не весело. Я не раз хотел покинуть Миктлан и пойти по следу каждого из этих ублюдков. Но я был в ловушке.

— Это больше похоже на то, что сделал бы Эрик Картер, а не Миктлантекутли, — говорит она.

— В этом-то и была проблема. Эрик Картер до возвращения в Лос-Анджелес был простым парнем. Он мог бы сделать что-то подобное. Смерть Эрика Картера была камнем на шее Миктлантекутли. А воскресший Эрик Картер... я даже не знаю, кто я такой, черт возьми. Например, вот сейчас, когда я смотрю в окно. Мне нравится новый вид. И я подумал: а может, пожары не так уж и плохи. Как будто Миктлантекутли говорит со мной.

— Это он и есть? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я. — Это все я. Списывать все свои проблемы на остатки божественной сущности, это отговорка. И все же вид прекрасный.

— И что же нам теперь делать? — спрашивает она. Руны на ее татуировке в виде ленты слабо мерцают, когда я провожу по ним пальцем.

— Скажем так, — говорю я. — Татуировки. Эта тебе идет. Цвет, рисунок. То, как она реагирует, когда я прикасаюсь к ней. Я мог бы делать это часами. Просто смотреть, как мерцают руны, чувствовать твою кожу под пальцами. А мои орлы? Они почти никогда так себя не ведут.

— О чем ты? — смеюсь я.

— Вот именно. Не думаю, что ты когда-нибудь это видела. Они двигаются. Все время. Когда они возбуждаются или злятся, то выскакивают и идут в атаку. Ты никогда не видела, как они это делают, потому что при тебе они так себя не ведут.

Она касается татуировки, а потом отдергивает палец.

— Черт возьми, они пошевелились. Они... смотрели на меня?

— Ты им, наверное, нравишься, — говорю я. — Они не пытались откусить тебе палец. Но я и так это знал. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя после разлуки с Миктланом, но ты оказала мне услугу. Во многих отношениях.

— Мы не можем обещать друг другу многого, что мы не умрем или не пострадаем. Для меня это не является препятствием для заключения сделки. Но я пойму, если это касается тебя.

— Иногда мне кажется, что так и должно быть, — говорит она. — Не сейчас, но иногда.

— Я могу уехать из Лос-Анджелеса в любое время, когда захочу, — говорю я. — Ты не застрял, ты пустила здесь корни. Вы с Амандой обе. Это хорошо, что вы такие. У вас есть обязанности. Вы делаете хорошие вещи. Я всегда мог бы вернуться к тому, чем занимался много лет назад.