— Да, около полугода, — говорит Габриэла. — Они спрятали ее под половицами в доме в Венеции и каждый день привозили несколько сотен фунтов льда.

— Так вот что это было. Когда я впервые увидела ее, мы были в помещении, похожем на мавзолей, если бы его сделали из старого парусника. Повсюду капала вода. Было холодно.

— Мэй твердила всем, что Уилла вернется к жизни, — говорит Габриэла. — Она делала все возможное. В конце концов приемные родители Уиллы не выдержали. В конце концов, они спали прямо над ее могилой. Они вызвали полицию, и все начало рушиться.

— А при чем тут саман?

— Я попросила одного из своих людей покопаться в земельных документах, — говорит Габриэла. — Этот участок никому не принадлежал, но в 1923 году Мэй Блэкберн купила соседний, менее чем в миле отсюда.

— Значит, местоположение было важным, — говорит Аманда.

— Думаю, это как-то связано с историей о том, что мать пыталась воскресить своих сыновей, — говорю я. — Когда я вернулся в глинобитный дом, то услышал, как две женщины говорят по-английски. Я был почти уверен, что это Мэй и Рут, а теперь я в этом не сомневаюсь.

— У них был какой-то способ перемещаться во времени, и они начали с того, что убили всю семью? — говорит Габриэла. — Ладно. Я могу согласиться с этим.

— Почему именно они? — Спрашивает Аманда.

— История гласит, что мать пыталась воскресить своих детей, — говорит Габриэла. — Может быть, им было нужно что-то, что только она умела делать?

— Что бы они ни хотели, чтобы она сделала, это было сделано по принуждению, — говорю я. — Звучало так, будто они убивали ее детей прямо у нее на глазах. Назвали это крещением.

— Итак, все началось, — говорит Габриэла. — Что-то должно было произойти в 1925 году с Уиллой, но она умерла раньше, чем это произошло.

— После того, как все развалилось, похоже, Мэй отсидела некоторое время за мошенничество, — говорю я. — Судья не позволил привлечь к делу какие-либо культовые мероприятия, заявив, что они не имеют отношения к делу. Я полагаю, это были действительно прогрессивные идеи в отношении религии для того времени. И никто не смог доказать обвинения в убийстве.

— Звучит как волшебство, — говорит Габриэла.

— Я ничего не знаю об этом, — говорит Аманда. — Если бы это было так, я сомневаюсь, что ее вообще арестовали бы. С ними что-то случилось. Может быть, эмоциональное выгорание.

— Это понятно, — говорю я. — Рут пропала из поля зрения. Мэй умерла где-то в пятидесятых, я думаю.

— И это все? — Говорит Аманда. — Столько проблем, и они просто сдались?

— Похоже на то. Они, или, по крайней мере, одна из них, была магом. Что-то случилось. Но я не знаю, с кем бы мы могли об этом поговорить. Я не знаю никого, кто жил бы в городе в двадцатые годы.

— Мой отец был таким, — говорит Аманда. — Он бы знал.

Ха. Начинают вырисовываться смутные очертания идеи.

— Ты когда-нибудь выясняла, в какой году была отправлена его душа?

Когда дядя Аманды, Лиам, убил ее отца, он изгнал душу Аттилы из его тела. Тем не менее, это все еще связано, и Аманда держит тело в комнате, замороженной во времени, чтобы оно не разлагалось. Мы определили местонахождение души до Юнион Стейшн. Но мы не нашли никаких следов этого.

Причина в том, что это было не просто отправлено из его тела и оставлено в определенном месте, а отправлено в прошлое, на какую-то дату, известную только Лиаму.

Как только я рассказал об этом Аманде, она решила, что пришло время еще раз поговорить со своим дядей. Она работала над ним с тех пор, как я вернулся из Вегаса. Я не знаю, рассказал ли он ей что-нибудь. Возможно, его труднее сломить, чем я думал. Или, может быть, ей просто доставляет удовольствие мучить этого ублюдка. Видит бог, он этого заслуживает.

— 1948 год, — говорит Аманда. — 18 апреля. Именно тогда папа фактически вышвырнул мою тетю Хельгу из Штатов. Я не знаю подробностей, но знаю, что ему было очень больно. Лиам говорит, что у него что-то вроде зацикленности, поэтому он продолжает переживать это событие снова и снова.

— Твой дядя мудак, — говорит Габриэла.

— Да. Время от времени я вывожу его из стазиса, чтобы напомнить ему об этом, а также о том, кто здесь главный, — причем весьма болезненными способами.

— У меня есть одна дурацкая идея, — говорю я. — Это заклинание, которое наложили Блэкберны. Что бы они ни сделали, думаю, оно действовало с самого начала. Теперь его действие подходит к концу. И что бы оно ни делало, это как-то связано с воскрешением и временем.

— Пока не так уж и глупо, — говорит Габриэла.

— Потому что самое дурацкое в этом то, что, как мне кажется, мы можем использовать это, чтобы вытащить отца Аманды из той передряги, в которой он оказался.

— Как?

— Я все еще думаю над этим, но два места, которые не вписываются в общую картину, — это глинобитный дом и дом Харрисонов. Оба этих места, как мы знаем, можно посетить физически.

— Ты хочешь сделать это снова, — говорит Габриэла. — Но в 1948 году.

— Да, хочу попробовать. Уилла была почти уверена, что все идет по плану. Что время, которое потребовалось на это, было выбрано не случайно. Нужно было набрать обороты. Когда я подключилась к силе тех трупов из двадцатых, я как будто оседлала волну.

— Как при серфинге? — спрашивает Аманда.

— Может быть. Уилла сказала, что заклинание похоже на резиновую ленту, которой нужно время, чтобы растянуться и порваться. И она ждала меня. Я каким-то образом с ним связана.

— Как ты собираешься контролировать дату? Разница в двадцать четыре года. Не думаю, что ты собираешься торчать в старом Лос-Анджелесе до окончания Второй мировой войны, — говорит Габриэла.

— Как ты собираешься вернуться? — спрашивает Аманда.

— Пока не знаю. Но эти, не знаю, вторжения из 1920-х, все они разные, — говорю я. — Дом Харрисонов почему-то важен. Как и глинобитный дом. И я не удивлюсь, если дом Стореров, это то же самое.

— Оно протекает, — говорит Аманда.

— Что?

— Заклинание. Оно дает течь. Вот почему сегодня и вчера сливаются воедино, — говорит она. — Чаще всего появляются вещи и люди из прошлого, и все умирает. Но иногда между ними возникает трещина.

— То есть дело не только в Харрисоне, — говорит Габриэла. — Могут быть и другие утечки.

— Я тебя понимаю, — говорю я.

— Если дом Сторера был связан с Блэкбернами, — говорит Аманда, — то утечка может быть и там.

— Но я не понимаю, как мы можем управлять этими утечками, — говорит Габриэла.

— У меня есть идея на этот счет, — говорю я. Я хватаю свою сумку и достаю карманные часы.

— Смотри, куда ты направляешь эту штуку, — говорит Габриэла.

— Карманные часы? — спрашивает Аманда.

— Модель 1919 года, железнодорожная, "Сангамо Спешиал", — говорю я. — И это одна из самых страшных вещей, с которыми я когда-либо имел дело. Можно мгновенно состарить что угодно, направив на него циферблат, повернув заводную головку и нажав на нее. Но я думаю, что с ее помощью можно сделать гораздо больше.

— Да, но ты же говорила, что не можешь ее контролировать, — говорит Габриэла.

— Вот тут-то и появляются эти трещины. Что, если я поработаю с часами над одной из них?

— Звучит грязно, — говорит Габриэла.

— Что, заставим время двигаться вперед? — спрашивает Аманда.

— Что-то вроде того. Я понимаю, что выдумываю на ходу.

— Надо подумать, — нерешительно говорит Габриэла. — Но мне это совсем не нравится. Тем более что это продолжает тебя убивать.

Габриэла, похоже, никак не может смириться с тем, что я умираю. Я на секунду задумываюсь об этом и понимаю, насколько странно звучит эта фраза.

— Как бы мне ни хотелось вернуть отца, — говорит Аманда, — я согласна с Габриэлой. Сколько раз ты еще сможешь это провернуть? За последние пару дней ты уже несколько раз умирал.

— Мне не пришлось умирать, чтобы добраться до Харрисона, — говорю я. Я не понимаю, в чем проблема. — Может, если бы я отправился туда, куда мы хотим попасть, и попытался бы усилием воли воплотить это в жизнь.