И, конечно же, это я, в помятом, забрызганном кровью костюме и галстуке. Пуговицы на рубашке оторваны, чтобы они могли проткнуть меня дефибриллятором. Может, мне стоит привести в порядок свой гардероб. Или перестать валяться в крови и умирать. Сменить гардероб звучит проще.

— Не думаю, что я на самом деле был мертв, — говорю я. — Ну, не совсем мертв.

— И откуда, черт возьми, я могла это знать? — Говорит Габриэла.

— Я бы написал, но, что забавно, в пустоте нет сигнала, — говорю я. Теперь я начинаю раздражаться. — Это я. Такое дерьмо случается. Черт возьми, такое дерьмо случается со всеми нами троими. Ты это знаешь.

Аманда встает из-за стола, подходит к Габриэле и кладет руку ей на плечо. Как только Габриэла дотрагивается до нее, все напряжение с нее спадает. Она закрывает глаза, опускает плечи и делает глубокий вдох.

— Да, — говорит она. — Я знаю это. И... и я не понимаю, почему это меня так беспокоит.

— Да, хочешь, — тихо отвечает Аманда.

— Не надо, — говорит Габриэла. — Не сейчас.

Я знаю, что здесь происходит что-то еще, и я не настолько глуп, чтобы не понимать, что к чему. Я встаю со стула и подхожу к Габриэле с другой стороны, кладу руку ей на плечо. Мы с Амандой поддерживаем ее, как противовесы.

Я должен что-то сказать. Я даже знаю, что именно. Но, конечно, я этого не говорю.

Вместо этого я говорю:

— Это была очень долгая ночь. Я знаю, что мне нужно многое обдумать, и вижу, что тебе тоже. Обещаю, я изо всех сил постараюсь не умереть. Сегодня.

Габриэла смеётся.

— Как же это по-дурацки, что нам приходится добавлять столько условий к фразе "я буду осторожен".

— Я мог бы просто сказать: "я буду осторожен".

— Вот только твоя осторожность обычно приводит к смерти.

— Эй, а что, если тебя проткнут гребаным самурайским мечом? — спрашиваю я.

— Это был единичный случай, — отвечает Габриэла.

— А что насчет выстрела из дробовика в той другой шкуре?

Давным-давно у нее был доступ к ацтекской реликвии, обсидиановому клинку Шипе Тотека, Бога содранной кожи. Он ходил с содранной кожей. Один из тех кровавых богов, что изображались на "Обрядах весны".

— Это было много лет назад. — Дело в том, что с помощью этого клинка можно было украсть чью-то кожу. И под "кожей" я подразумеваю все. Воспоминания, способности, личность. Заполучив ее, ты можешь призвать ее в любой момент.

Она использовала его, чтобы перенять личность какого-то ублюдка из Ла-Эме, и в этой шкуре попала под обстрел. Дробовик в живот. Она чуть не умерла. Она вернулась в прежнее состояние до того, как это произошло. Теперь он у нее есть, но она им не пользуется. Она считает, что, как только она его вернет, он умрет, а мы не знаем, что это сделает с ней.

— Я хочу сказать, что мы попадаем в такие передряги, хотим мы того или нет, — говорю я. — И не то чтобы мы специально их ищем.

— Как бы мне ни нравилось наблюдать за вашей перепалкой, — говорит Аманда, — Эрик прав. Ночь была очень долгой. Мы больше ничего не можем сделать. И нам всем нужно поспать.

— Да, — говорит Габриэла. — Я… я пойду домой. Одна.

— Хорошо, — говорит Аманда. — Тебе нужен портвейн?

— Да, спасибо.

— Конечно. — Аманда быстро целует ее и отпускает.

— Эй, я правда буду осторожен, — говорю я.

Габриэла улыбается мне так, словно нянчится с глупым ребенком.

— Нет, не будешь, — говорит она. Вспышка магии, и в воздухе открывается портал, за которым виднеется приемная в убежище Габриэлы.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но она отстраняется, прежде чем я успеваю сдвинуться хотя бы на дюйм. Она проходит через портал, и Аманда закрывает его.

— Могло быть и лучше, — говорит Аманда. — Иногда ты ведешь себя как настоящий идиот.

— Только иногда?.

— Ты любишь ее? — Спрашивает Аманда.

У нас был этот разговор по телефону несколько месяцев назад, когда я была в Вегасе. Мы оба пытались разобраться в своих чувствах к Габриэле, пытаясь вернуть ее душу Джимми.

— А ты?

— Я первая спросила, — говорит Аманда. Она подходит к бару в номере, где полно всего, берет бутылку чего-то, без сомнения, дорогого, и наливает нам обоим по бокалу.

— Да, — говорю я, делая пробный глоток из своего бокала. Хороший виски. Я замечаю, что бутылка почти полна. Выясняется, что Санди отказался пить.

— Это получилось быстрее, чем я ожидала, — говорит Аманда. — Что изменилось?

— Я не знаю, когда это произошло, — говорю я. — Может быть, очень давно, а я и не осознавал. Я знаю, что боролся с этим. Даже когда я знал, что это то, чего я хотел. И я действительно не знаю, что с этим делать.

— И ты ей не сказал.

— Я сказал ей, — отвечаю я. — Сегодня.

— Ой.

— Да, — говорю я. — А ты как? Еще несколько месяцев назад ты сомневалась.

— Я и сейчас сомневаюсь, — говорит она. — Но я поняла, что нужно цепляться за какое-то счастье и держаться за него изо всех сил, пока есть возможность.

— Не знаю, есть ли в этом смысл, — говорю я. — Все равно все это пройдет.

 — Может, и нет, — говорит она. — Я не знаю. Ты когда-нибудь был счастлив?

— Да, — говорю я. — Пять лет я был Миктлантекутли. Проводил души через их последние испытания. Набирался сил вместе с Миктекациуатль. У меня была цель.

— И что?

— В то время я был мёртв.

— Точно, — говорит она. — Я и забыла. Знаешь, я так же боюсь потерять её. Ты прав. Такое дерьмо случается с нами. Это нормально для нас. Люди постоянно пытаются меня убить. Ты постоянно умираешь.

— А Габриэла?

— Ей все время приходится это наблюдать. Она плохо справляется с ролью девицы в беде и не может играть в белого рыцаря, если не может найти дракона, которого можно убить. Она ввязывается в драки с целыми наркокартелями. Иногда она сама их начинает.

— Все хотят получить частичку нас, — говорю я. — Они хотят получить частичку Ла Брухи, они хотят получить частичку королевы Лос-Анджелеса. Они действительно так тебя называют?

— Точно так же, как они называют тебя Королем мертвых, — говорит она.

— Я ненавижу это, — говорю я.

— Добро пожаловать в клуб. Ты знаешь, что у нас троих есть по крайней мере одна общая черта.

— Нам нравится танцевать на минных полях?

— Мы все боимся потерять друг друга.

— Возможно, это значит, что нам нужно отпустить друг друга, — говорю я.

— Нет, — говорит она. — Это значит, что нам нужно держаться друг за друга гораздо крепче. Я не знаю, что происходит между вами двумя. Это ваши отношения, а не мои. Это влияет на меня, и наоборот, но я не могу указывать ни одному из вас, что делать.

Я издаю смешок.

— Господи, сколько вам лет? Двадцать три? Это я должен быть тем, кто изливает мудрость. У меня в голове тысячелетняя история Миктлантекутли. — Я делаю паузу. — Забудь об этом. Он никогда не был тем, кого можно назвать эмоционально стабильным.

— Эй, мне почти двадцать четыре, — говорит она. Она наливает себе еще и наполняет мой бокал. — И я прочитала много фанфиков поли.

— Ну что ж. Думаю, это относится к фанфикам поли, — говорю я. Мы чокаемся и допиваем свои напитки.

Она бросает взгляд на настенные часы.

— Официально уже завтра. И мне нужно поспать. Хочешь портвейна?

Четыре утра, пожалуй, единственное время, когда поездка из Голливуда в Венецию может быть хоть сколько-нибудь приятной. Но я скоро выручусь, а с двумя бокалами алкоголя в крови это, наверное, не лучшая идея. К тому же мне придется угнать еще одну машину.

 — Было бы здорово, — говорю я. — Спасибо.

За порталом открывается фасад венецианского дома.

— Спокойной ночи, король мертвых, — говорит она.

— Спокойной ночи, королева Лос-Анджелеса, — говорю я и переступаю порог. Внезапный порыв холодного воздуха, запах океана неподалеку, звук воды в каналах, плещущейся о причал. Портал за мной закрывается.

Венеция, странное место. Давным-давно один парень по имени Эббот Кинни построил несколько каналов, чтобы осушить болото, которое, по сути, было болотом, и построить курорт.