Он обвел взглядом зал, обращаясь уже ко всем:

— Ученицу я знаю. Знаю ее возможности, ее страх перед сценой, ее робкие, заученные до автоматизма пассажи на рояле. То, что мы сейчас услышали… Это не просто другой навык. Это другое мироощущение. Другая, смелая музыкальная натура. Анастасия Алексеевна не могла этого. Даже если бы захотела. Это противоречит всему, что я в ней знал.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ростовцева. Именно тогда, пользуясь паузой, поднялся врач.

— Если позволите, господа, — сказал он своим сухим, четким голосом, — я, как человек науки, вынужден констатировать. Мы имеем дело с уникальным и, на мой взгляд, ясным случаем. Физическое сходство — факт. Но совокупность психических и приобретенных признаков — знаний, навыков, манер, самой личности — свидетельствует о принципиально ином субъекте.

Он обвел взглядом судью и предводителя.

— Для изучения души, увы, нет приборов. Но логика, как и наука, опирается на факты. А факты, представленные здесь свидетелями обвинения, говорят одно: перед нами не та особа, которую они ищут.

Даже предводитель дворянства, скептически настроенный, развел руками.

— Ну, Ростовцев, братец… Тут либо твоя дочь за эти недели превратилась в виртуоза да в знатока множества языков, либо… — он бросил на меня долгий, оценивающий взгляд, — либо это действительно кто-то другой.

Ростовцев сидел, сгорбившись, лицо его было землистым. Он проигрывал. И чувствовал это. Кирьянов вскочил, его надменность наконец сменилась яростью.

— Это колдовство какое-то! Или мошенничество! — закричал он, указывая на меня пальцем. — Ее надо изолировать, исследовать!

— Довольно! — властно прозвучал голос Николая. Он встал, и его фигура вдруг показалась заполнившей всю комнату. — Вы устроили это представление. Вы привезли свидетелей. И ваши же свидетели говорят: это не ваша Анастасия. Что вам еще нужно? Подписи кровью?

Судья постучал по столу.

— Порядок! Господа, порядок! Ситуация… неординарная. Свидетельства противоречивы. Внешнее сходство есть, но манеры, знания, навыки… — он развел руками. — Это требует изучения.

Тут Николай сделал шаг вперед. Его голос, уже не громкий, приобрел какую-то особую, неоспоримую весомость.

— Ваша честь. Уважаемое собрание. Слова — это одно. Дело — другое. Мы тут сидим, спорим о языках и песнях, пока на улице зима. А между тем, самое главное доказательство лежит не здесь. Оно в моей усадьбе.

Все взгляды устремились на него.

— Если кто-то сомневается в том, кем является Лиза, я предлагаю вам всем отложить протоколы и стать моими гостями. Проехать ко мне. И увидеть своими глазами то, что не требует переводчиков и экспертов. Увидеть ее дело. Ее теплицу. Ее грядки, которые зеленеют сейчас, в лютый мороз. А потом судите.

Предложение повисло в воздухе, смелое до дерзости. Судья опешил. Предводитель дворянства сначала нахмурился, потом в его глазах мелькнул живой, неподдельный интерес.

— А что… а что, дельно! — вдруг сказал он, хлопнув себя по колену. — Раз уж собрались, давайте доведем до конца. Я, пожалуй, поеду. Любопытно стало. Зимой зелень, говорите?

— Отличная мысль, — тут же поддержал врач, закрывая саквояж. — Я давно интересуюсь влиянием среды на восстановление утраченных функций. Такой случай — уникальная возможность для наблюдения. Я присоединюсь.

Судья, видя, что собрание склоняется к поездке, развел руками.

— Что ж… В рамках ознакомления с обстоятельствами жизни… и условиями, в которых находится… э-э-э… ответчица… можно. Но чтобы все официально. Протокол поездки.

Ростовцев и Кирьянов были в ловушке. Отказаться — значит признать поражение, показать, что они боятся правды. Согласиться — ехать на верный провал. Кирьянов, скрипя зубами, кивнул. Ростовцев лишь бессильно махнул рукой.

Через час кареты и сани выезжали из города, направляясь в усадьбу Каменева. Я ехала с Николаем и Пелагеей в наших санях. Он молчал, глядя на белую дорогу, но его рука, лежащая на сиденье рядом с моей, была сжата в кулак: не от гнева, а от сосредоточенного напряжения.

— Спасибо, — тихо сказала я ему.

Он повернул голову, и в его глазах, усталых и жестких, мелькнула тень чего-то теплого.

— Еще не вечер, Лизонька. Главный бой впереди. Там, — он кивнул вперед, туда, где за снежными полями темнел лес, а за лесом была наша усадьба, — там твое настоящее поле битвы. И твоя самая сильная крепость.

Я кивнула, сжимая в руках складки темно-синего платья. Я не знала, что ждет нас впереди. Но знала одно: я не позволю никому отнять у меня то, что я построила своими руками. Ни отцу, ни жениху, ни всему их светскому миру.

Потому что моя крепость была не из камня. Она была из стекла, земли и упрямой, живой надежды. И этой крепости не страшны были никакие суды.

Сердце колотилось где-то в горле, отбивая ритм, под который подстраивалось все внутри, когда мы ехали обратно. Ладно, в городе я выкрутилась. Сыграла на гитаре, брякнула на иностранных языках. Показала им себя: Лизу Серебрянскую из 21 века, со всей ее странной, чужой для них начинкой. Кажется, даже гувернантка эта, мадемуазель Клер, поверила, что я не ее воспитанница.

Но это была только половина дела. Окончательный приговор должен был вынести не судья в парике, а земля. Моя земля. И вот тут-то меня и скрутило.

А вдруг пока меня не было, что-то случилось? Вдруг Степан, оставшись за старшего, перестарался с печкой, и все мои нежные всходы сгорели от перегрева? Или Фомич, такой старательный, но все же старый, забыл полить, и все засохло? А может, Никита, испугавшись всей этой истории, нарочно что-то навредил? Или просто… просто не повезло. Один сильный мороз, одна щель и все. Никаких зеленых ростков. Никакой живой надежды под стеклом. Только черная, холодная земля.

Тогда все мои песни и языки — просто фокус. Диковинка. А настоящего доказательства, что я здесь не гостья, а хозяйка, что я могу создавать жизнь там, где ее быть не должно, не останется. Рухнет последний козырь.

Я кусала губу до боли, глядя в белую пелену за пологом саней. Рядом сидел Николай, прямой и неподвижный, как скала. Он, кажется, почувствовал мое напряжение. Не глядя, не меняя позы, он нащупал под толстой волчьей полостью мою руку. Сильная, теплая ладонь накрыла мои холодные пальцы и сжала. Крепко. И не отпускала.

Ни слова. Ни взгляда. Только это молчаливое, железное рукопожатие. Он верил. Не в Анастасию, не в находку. В меня. В Лизу. И этого, как выяснилось, было достаточно, чтобы сердце перестало колотиться в панической аритмии и забилось ровно, с новой, холодной решимостью. Я смогу. Я должна. Для него. Для себя.

Когда сани завернули на укатанную дорогу к усадьбе, со двора навстречу нам высыпала, кажется, вся челядь. Такое скопление народу я видела, наверное, только в день спасения ягнят. Мужики в растопыренных тулупах, бабы, прикрываясь от ветра платками, ребятня — все смотрели на вереницу карет и саней с округлившимися глазами. Видимо, в жизни усадьбы не бывало такого нашествия важных господ.

Едва сани остановились, Николай ловко спрыгнул на снег и тут же, не давая себе и гостям опомниться от дороги, засыпал Анисима Ивановича и Пелагею короткими, отрывистыми распоряжениями.

— Анисим, гостей разместить в главном доме. Пелагея, самовары, закуска. Быстро, без церемоний. Никита, лошадей отвести в конюшню, обогреть, задать овса.

Пока они, засуетившись, бросились исполнять, он обернулся ко мне, кивнул в сторону теплицы и громко, так, чтобы слышали все, включая вылезающих из карет гостей, сказал:

— А теперь, господа, прошу сюда. К главному свидетельству. Пока не стемнело.

И повел нашу пеструю процессию прямо через двор, к стеклянной постройке. Я шла рядом, стараясь не отставать, чувствуя, как под валенками хрустит снег, а в ушах снова начинает нарастать тот самый гулкий стук.

Вот он, силуэт теплицы. Из трубы валил густой, ровный дымок. Значит, топили. Значит, внутри тепло. Дверь распахнулась, и на пороге, заслонив собой проход, показался Фомич. Увидев такую ораву, он вытаращил глаза, но не отступил, а даже выпятил грудь, готовый защищать свои — то есть мои — владения от непрошеных ног.