Я не спрашивал. Объяснял. Как объяснял бы Анисиму Ивановичу, почему нельзя сырое зерно в общий амбар скидывать. Это был не приказ барина служанке. Это было хозяйское распоряжение: ценный ресурс надо использовать по назначению, а не гробить на черновой работе.

Она замерла, сжав грязные пальцы в кулаки. На лице боролись обида, досада и… понимание. Потом губы ее дрогнули, она опустила взгляд и просто кивнула.

— Понятно.

— Вот и хорошо, — бросил я, уже отворачиваясь. С этим было покончено. Повернулся к Фомичу. — Старик, ты за ними присмотри. Чтоб не безобразничали, работу спустя рукава не делали. И чтобы барышню по пустякам не отвлекали. Ты, — кивнул Степану, — ко мне вечером, доложишь по кирпичу. Сколько надо нового, сколько извести, песка.

Он кивнул, не поднимая головы: «Слушаюсь, барин».

Я еще раз окинул взглядом эту пещеру, где пахло потом, пылью и упрямой надеждой. Лизонька стояла, опустив голову, но спина у нее была прямая. Не сломленная. Просто принявшая правила игры.

Развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за мной, отсекая запах химии и пыли. Я глотнул чистого, колючего морозного воздуха. В голове стучало: «Инвестиция… Инвестиция…». Ну что ж, Лизонька. Ты просила шанс, я дал. Ты просила помощь, я даю. Теперь покажи, на что твоя наука годна. А я посмотрю. Со стороны. Как хозяин.

И почему-то был уверен, что это будет интересно.

(Лиза)

После вчерашнего разноса от барина я, как и было велено, не полезла со скребком на стекла. Барин был прав: работа эта для тех, чьи руки привыкли к топору и смоле, а не к пробиркам и семенным картотекам, пусть даже и в прошлой жизни.

Я пришла в теплицу в своем старом, сером шерстяном платье: первом, что мне дали в усадьбе. Для барских покоев оно было грубым, а для работы самое оно. Чистое, но не жалко запачкать. Просто стоять и смотреть, как другие вкалывают, я не могла по характеру, а в этом можно было и землю потрогать, и к грядкам присесть, не боясь испортить ткань.

У дверей уже толпились. Фомич, как серый каменный идол, восседал на своем чурбачке. Его рука, перебинтованная свежим чистым полотном, покоилась на колене.

С утра он, как и положено, явился на перевязку. Я своими глазами видела, как Анютка, с серьезным видом, ошпаривала кипятком тряпицу и аккуратно обрабатывала заживающую рану, шепча под нос мой же наказ: «Чтоб красноты не было и жара».

Вид у Фомича был почти торжественный. Эта забота, казалось, не только руку лечила, но и дух поднимала. Он сидел теперь прямее, и в его прищуренном взгляде читалось не ворчливое страдание, а деловое нетерпение. Держался, старик. И, глядя на него, я чувствовала теплую волну удовлетворения: не отдал богу душу, как тот Митька-плотник. Значит, все сделала правильно.

Здоровой же рукой он указывал на двух новых мужиков: Андрея и Федота. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу, с оглядкой на печь и грязные стекла.

— Вон, барышня, — сипло произнес Фомич, кивнув в их сторону. — Барин прислал. Стекла драить, краску сводить. Я за ними буду глаз да глаз, как ты и говорила, чтоб не ленились да стекол не перебили. А уж состав для замазки, с волосом-то… я им сам замешаю, они только по месту раскидывать будут.

Андрей и Федот поклонились мне в пояс. Лица у них были простые, работящие, с любопытством и легкой опаской: им, видно, объяснили, что работают они под началом «той самой находки-барышни».

— Спасибо, — кивнула я им. — Фомич вам все покажет. Главное — тщательно. Старую краску и замазку дочиста, щели потом новые заделаем. От этого зависит, тепло ли у нас тут будет.

Они засуетились, принялись за ведра с золой и кипятком, за скребки. Фомич, ворча, поплелся за ними, контролировать каждый шаг. Вид у него был важный, будто генерал перед смотром. Зная его характер, я была уверена: работа закипит и будет сделана на совесть. Мне оставалось лишь изредка подходить, проверять, но основную задачу — очистку и подготовку рам — я могла с чистой совестью с себя снять.

Повернулась к Степану. Он уже закончил осматривать свежую кладку печи и вытер рукавом пот со лба.

— На день оставить нужно, барышня, — сказал он своим лаконичным манером. — Чтобы раствор схватился как следует. Завтра уже можно будет пробовать топку.

Я кивнула, мысленно сверяясь со своим планом. Если завтра топка, то грядки к этому времени уже должны быть готовы принять тепло. А для этого их нужно как следует «заправить».

— Значит, сегодня самое время для другого, — отозвалась я. — Пора за навозом.

— Пойдемте, — Степан молча кивнул и повел меня на конюшню.

Там, за дощатым забором, возвышались несколько опрятных, утрамбованных куч. Они и впрямь не выглядели беспорядочной свалкой: чувствовалась хозяйская рука. Воздух здесь был густой, терпкий, с кисловатой нотой перегноя.Степан, как и я, оглядел пространство, но не стал ничего выбирать. Он был человеком точным и знал границы своих полномочий.

— Погодите, барышня. Конюха позову. Он укажет, — коротко бросил он и направился к двери конюшни. Именно в этот момент из-за угла вышел мужик в замасленном тулупе.

— Никита, — коротко кивнул ему Степан. — Барышне навоз показать надо, для теплицы. Барин велел помочь.

Конюх, услышав свое имя, на мгновение замер и на его скуластом лице промелькнуло что-то быстрое, неуловимое: не то досада, не то настороженность. Но через секунду он уже приветливо улыбался, показывая редкие зубы.

— Барышня! Степан! Навозом запасаетесь?

— Да, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос звучал так же нейтрально и деловито. — Для грядок. Чтобы землю прогреть. Покажите, пожалуйста, где у вас самая старая куча лежит.

— А, понимаю, понимаю! — засуетился Никита, и его глаза скользнули по вилам в руках у Степана. — Пойдемте, покажу.

Он повел нас вдоль забора, остановившись у одной из самых больших куч, с потрескавшейся, почти черной коркой на поверхности.

— Вот эта самая что ни на есть годная. Еще покойный барин, отец нынешнего, велел так складывать. С осени лежит, не тронута.

— Отлично, — сказала я, подходя ближе и принюхиваясь. Именно такой, хорошо перепревший, «холодный» навоз и был нужен. Он не «горит», а отдает тепло ровно и долго.

— Можно с нее?

— Можно, можно, берите на здоровье, — закивал Никита. — Лошадкам-то только на пользу, место освободить.

Степан, не говоря ни слова, ткнул вилами в кучу, проверяя ее консистенцию, и кивнул мне: годится. Мы принялись за работу. Степан ловко поддевал пласты темно-коричневой, почти черной массы.

— Я подержу ведро, — предложила я, сделав шаг к одному из двух пузатых деревянных ушатов, которые он, предусмотрительно, притащил вместе с коромыслом.

Степан резко остановился, воткнул вилы в кучу и выпрямился. На его обычно невозмутимом лице читалось легкое, но твердое неодобрение.

— Не надо, барышня. Сам справлюсь. Не бабское это дело навоз в ведра грузить. Да и… — он чуть скосил глаза в сторону конюшни, где в полумраке мелькала фигура Никиты, — не по чину. Люди увидят, засмеют. Скажут, у Степана и сил-то своих не хватает, барышню на подхвате держит.

Он был прав. В его мире мое присутствие здесь уже было на грани. А уж физически помогать — полностью перейти эту черту. Я покраснела, почувствовав досаду и в то же время понимание.

— Вы правы, Степан. Простите.

— Ничего, — буркнул он, уже снова взявшись за вилы. — Лучше в сторонке постойте. Или там, кобылу гнедую посмотрите, коли интересно.

Он быстро наполнил оба ведра ровно до краев, ловко зацепил их за крюки коромысла и взвалил себе на плечи. Даже не дрогнул под тяжестью и мерной, размашистой походкой двинулся в сторону теплицы, оставляя за собой на утоптанном снегу четкие следы.

Я осталась одна у навозной кучи, держа свою лопату: теперь уж точно только для вида. Вспомнив совет Степана — кобылу гнедую посмотреть, коли интересно — я невольно перевела взгляд на открытые двери конюшни.