Тишина зимнего леса, нарушаемая только хрустом снега под ногами да редким стуком дятла, на время взяла свое. Азарт выслеживания, мерный ход дыхания, зоркий взгляд, выискивающий темное пятно на белом фоне ветвей — все это вытесняло тревогу, замещая ее знакомой, чистой страстью.

Нашли тетеревиный след, вышли на посадку. Шайтан замер в стойке, хвост тростинкой. Я и Прохор разошлись. Выстрелы прозвучали почти одновременно: два глухих хлопка, разорвавших морозную тишину. Два черных с лиловым отливом комка шлепнулись в снег. Охота удалась, но была какая-то деловая, без упоения.

Я поднял свою птицу: тетерева-косача, тяжелого, с яркими бровями. Хороший трофей. Но мысли уже возвращались. По дороге обратно к избушке, неся добычу, я наконец задал тот же вопрос, что и управляющему.

— Прохор. Не слыхал ли чего в округе? Не пропадал ли кто? Девушка, например.

Прохор, шагавший впереди, обернулся. Его обветренное лицо было серьезно.

— Девушку? Из благородных? Нет, барин. Не слыхал. У нас тихо. Чужие если и ходят, так бродяги, мужики отходные. Их урядник ловит. Барышень тут не теряют, — он помолчал, тяжело ступая по снегу. — А коли б такая пропажа случилась, по всему уезду бы гул пошел. Я б услышал.

Я кивнул. Прохор был лучшим ищейкой и соглядатаем, чем любой урядник. Если он не знал, значит, девушка действительно возникла из ниоткуда.

— А слухи-то про твою находку уже пошли, — добавил он беззлобно. — И у нас в лесной деревеньке болтают, и, поди, в соседних имениях: «Каменев, слышь, в овраге принцессу откопал. Беспамятную, красивую». Народ любит сказки.

— Любит, — мрачно согласился я. Значит, ждать гостей с расспросами. Или даже… с претензиями. Я с силой выдохнул, и пар от дыхания заклубился в морозном воздухе. — Ладно, про слухи ясно. А вот как ты думаешь, что за диковинка мне в руки попала? Кто она, по-твоему?

Старый егерь остановился, обернулся. Его умные, узкие глаза смотрели на меня без тени лести или подобострастия.

— Не диковинка она, барин. По рассказам — человек. А человек с пустой головой — как дом без хозяина. В него всякое может вселиться. И хорошее, и дурное. Ты гляди в оба. А я… я сторонкой послушаю, посмотрю. Коли что по округе прояснится, сразу дам знать.

В его словах не было ни суеверного страха Пелагеи, ни практичной озабоченности управляющего. Была трезвая осторожность солдата и друга. Это успокаивало.

— Спасибо, Прохор.

— Не за что. На то я и егерь. Дичь всякую выслеживать…диковинную.

Мы вернулись к избушке. Я привязал тетеревов к седлу, попрощался и тронул Норда в повод. Обратная дорога домой казалась короче. Мысли, получив после разговора с Прохором неясное, но твердое направление, утихомирились. Да, слухи идут. Да, загадка неразрешима. Но пока девочка под моей крышей, она под моей защитой. А что будет дальше… «Придется придумывать будущее заново». Мои собственные слова отдавались в ушах странным эхом.

Подъезжая к усадьбе, я увидел, что во дворе непривычное оживление. Возле погреба, крытого дерном, толпились люди: кухарка Мавра, Анюта и еще пара работниц. Они что-то вытаскивали на свет: большие глиняные крынки и деревянные кадки, укутанные в рогожу. Запах кислой капусты и моченых яблок донесся даже до меня. Заготовки на зиму. Обычное дело.

Но потом я заметил ее. Лизу. Она стояла чуть в стороне, завернутая в тот же серый плащ, поверх которого кто-то накинул большой шерстяной платок. Она смотрела не на суету людей, а на содержимое только что открытой кадки, которую Мавра с помощью Анюты собиралась донести до кухни. И выражение на ее бледном лице было не праздным любопытством, а… пристальным, деловым. Такое же сосредоточенное, слегка критическое выражение бывало у меня, когда я осматривал новую партию семян или оценивал состояние зерна на мельнице.

Она что-то сказала. Негромко. Мавра замерла, потом наклонилась, чтобы рассмотреть то, на что указывала Лиза. Анюта округлила глаза. Лиза сделала шаг ближе, и ее точный, объясняющий жест был совершенно лишен неуверенности вчерашней находки. Она говорила о чем-то уверенно, словно знала это дело досконально.

Я замер в седле, наблюдая за этой немой сценой. Шайтан, сидевший рядом, тихо взвизгнул, улавливая мое напряжение.

«Что ты там такое знаешь, девочка с пустой головой?» — пронеслось у меня в голове.

И в этот момент, будто почувствовав мой взгляд, Лиза резко обернулась. Наши глаза встретились через двор, засыпанный снегом и залитый бледным зимним солнцем. Испуга, который я ожидал увидеть, не было. Была мгновенная настороженность, быстрая, как взмах крыла птицы, и… смущение. То самое смущение, которое бывает, когда тебя застают за тем, чего, по общему мнению, ты делать не должен или не умеешь.

Она быстро опустила глаза и отвернулась, но момент был уже пойман.

(Лиза)

Сидеть без дела оказалось невыносимо. Мысли кружились, как снежинки за окном, но не цеплялись ни за что. «Придется придумывать будущее заново». Слова Николая Сергеевича бились в висках навязчивым, пустым ритмом. Будущее? Какое будущее, если прошлого-то нет?

Я встала и подошла к зеркалу. Снова. В волнистом стекле смотрела на меня незнакомка. Я пристально вглядывалась в эти серо-голубые глаза, в бледное лицо с синяками под глазами.

— Так кто же ты, а? — прошептала я. — Как звали тебя до меня? Откуда родом? Как угодила в овраг?

Тишина. В голове полный ноль. Ни одной картинки, ни одного имени, кроме своего собственного. Только мои знания, мои воспоминания о другой жизни. О компьютерах, о теплицах с автоматическим поливом, о запахе бетона и выхлопных газов. А здесь запах воска, дерева и морозной свежести.

Что ж. Значит, будем выживать с тем, что есть. А это, если подумать, даже весомый плюс. Хорошо хоть не в какую-то незнакомую страну занесло, а в Россию. Пусть и в царские времена. Еще до революции. Значит, не все так плохо. Пока не все.

Я глубоко вздохнула. Бездействие сводило с ума. Николай Сергеевич разрешил прогуляться. Уходить далеко я, конечно, не собиралась, не дура. Но осмотреться… почему бы и нет?

Осторожно приоткрыла дверь и высунула голову в коридор. Длинный, просторный, с темными дубовыми половицами, которые слегка поскрипывали. Стены были оклеены неброскими обоями в полоску, кое-где висели какие-то гравюры в рамах: пейзажи, охотничьи сцены. Свет падал из окна в торце: большое, с цветными стеклами по краям. Воздух пах тем же, чем и в моей комнате: деревом, чистотой и легкой затхлостью старины.

Выскользнула и пошла, стараясь ступать как можно тише. Колючие чуни на ногах оказались удивительно бесшумными. Двери по обе стороны коридора были в основном закрыты. Одна, приоткрытая, вела в комнату, похожую на библиотеку или кабинет: я мельком увидела полки с книгами, массивный письменный стол, кожаное кресло. Пахло там табаком и старой бумагой. Я поспешила мимо.

Спустилась по широкой лестнице с резными перилами вниз, в прихожую. Там было прохладнее. На вешалке висел тот самый длинный плащ Николая Сергеевича, рядом несколько простых женских шубок и тулупов. Из-за двери слева доносились голоса и звон посуды. Кухня.

Я уже хотела свернуть в противоположную сторону, где виднелся выход во двор, как услышала за собой:

— Лизонька? Ты куда это?

Я обернулась. На кухонном пороге стояла Пелагея, вытирая руки о холщовый передник. В ее взгляде читалась привычная уже смесь заботы и подозрения.

— Мне… скучно сидеть в комнате, — честно призналась я. — И барин ваш позволил прогуляться. Вы не против, если я немного осмотрюсь?

Пелагея вздохнула, но лицо ее смягчилось.

— Что ж, против не буду. Сидеть взаперти и впрямь тоска. Ступай, смотри. А еще лучше — подышать на дворе. Морозец-то, гляди, мысли расшевелит. Авось, и вспомнишь что о себе.

Она деловито сняла с вешалки плащ и накинула мне на плечи. Он был тяжелым и пах конем, лесом и чем-то мужским, безопасным.