(Лиза)

Так сегодня хорошо. Очень даже хорошо. До «зашибись» рукой подать.

Плюс восемь в теплице — это был не просто показатель на дубовом термометре. Это был мой личный фейерверк, запущенный из ведра горячей воды, вонючего навоза и упрямства. Николай Сергеевич даже улыбнулся. Или это мне показалось? Нет, кажется, уголки губ дрогнули. Одобрительно.

Я ужинала с ним за одним столом, говорила о планах как равная, и Пелагея не посмотрела на меня как обычно: с укоризной. Прогресс, как говорили в моей прошлой жизни. Еще бы не прогресс: от комка грязных тряпок в овраге до агронома при барском столе.

Вот так, довольная собой, я и поднялась в свою комнату. Усталость была приятной, крестьянской: ныла спина от наклонов, пальцы пахли землей и мылом. Я зажгла лампу, села на край кровати и почувствовала, как накатывает эйфория. Получилось. Не все еще, но начало положено.

В голове уже строились планы, как перенести сюда из моего мира систему капельного полива, благо, глиняные горшки и шерстяные фитили никто не отменял, как подобрать культуры для максимальной отдачи… Мысли прыгали, как блохи на гребешке, одна ярче другой.

Правда, тут же, как холодный душ, всплыла мысль о Никите и его гнедой кобыле. Эйфорию как рукой сняло. Вот он, мой талант: одним махом и победить, и нажить себе проблему. Ягодка, блин. Сладкая снаружи, а внутри косточка тревоги. Но нет, сегодня об этом не думать. Сегодня только плюс восемь градусов и обещание зелени.

Я погасила свет, укуталась в тяжелое одеяло. Сон, однако, не шел.

«Завтра, — мысленно пообещала я себе, зарываясь с головой в подушку. — Завтра подумаю. Сейчас спать».

Сон пришел тяжелый, прерывистый. Мне снилось, будто я бегу по заснеженному полю за ускользающим теплом, а под ногами вместо снега — зерно, которое кто-то рассыпает, и я не могу его собрать.

Я проснулась от толчка. Не от крика, а от гула. От низкого, тревожного гула, которым вдруг наполнился спящий дом. Глухой топот по лестнице, приглушенные, но резкие голоса внизу, хлопнувшая где-то дверь.

Сердце застучало в висках. Я мгновенно села, прислушиваясь. Была глубокая ночь. Окно чернело, даже отраженного лунного света не было. Что-то случилось.

Инстинкт самосохранения, отточенный за эти недели, кричал: «Сиди! Не лезь! Твое дело — тихость и скромность». Но другой, более сильный инстинкт толкал к двери. Не знать было хуже.

Накинула на плечи шаль и, не зажигая света, босиком выскользнула в коридор. Пол ледяной, мурашки побежали по ногам.

Внизу, в прихожей стояла кучка людей. Желтый свет керосиновой лампы выхватывал из мрака озабоченные, перекошенные тревогой лица.

Николай Сергеевич, уже в сапогах и накинутом на рубаху тулупе, слушал, склонив голову, какого-то парнишку. Тот, совсем юный, в зипуне и валенках, весь дрожал, и слова у него вылетали скомкано, захлебываясь:

— … и еще одного, барин, только что… матка слабая, не поднимается… а эти… совсем синие, не дышат… Петрович ревет, говорит, все, пропащее дело…

Пелагея, крестясь, причитала у стены. Рядом стоял Анисим Иванович, управляющий, и лицо его было мрачнее тучи. Он что-то бубнил, глядя в пол, и я уловила обрывки:

— … мороз, Николай Сергеевич, лютый… в овчарне хоть и топили, но стены ледяные… природа… не уберечь…

Мозг, еще вязкий от сна, начал лихорадочно складывать пазл. Мороз. Овчарня. Новорожденные ягнята. Гибель.

Вот оно. ЧП. Не кража овса, а прямые, осязаемые потери. Хозяйство несло урон. И барин, похоже, собирался бежать туда, в эту ледяную мясорубку, смотреть на смерть своими глазами и, вероятно, рубить с плеча, ища виноватых.

Он выпрямился, и его лицо в свете лампы было жестким.

— Ладно, — его голос резал тишину, низкий и безжалостный. — Идем. Будь что будет.

Именно в этот момент я сделала шаг вперед. Босые ноги ступили на холодные половицы прихожей. Все обернулись. Взгляды — усталый и гневный у Николая, испуганный у парнишки, удивленно-неодобрительный у Пелагеи, настороженный у Анисима Ивановича — уперлись в меня. В мою растрепанную голову, ночную сорочку и босые ноги.

«Молодец, Лиза, — пронеслось в голове. — Идеальный образ: сумасшедшая барышня в ночи. Еще чуть-чуть, и начнут солью кидаться».

Но слова вырвались сами, еще до того, как страх успел их задавить.

— В теплице, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, но четко. — Сейчас там плюс. Печь топится. Земля теплая. Доведем до плюс двадцати.

Все замолчали, не понимая.

— Это шанс, — выдохнула я, глядя прямо на Николая Сергеевича. — Перенесите овцематку с новорожденными туда. Хотя бы самых слабых. Сейчас же.

В прихожей повисла тишина, которую можно было резать. Даже Пелагея перестала причитать. Анисим Иванович смотрел на меня, как на полоумную.

— В оранжерею? — переспросил он, и в его голосе прозвучало самое настоящее, неподдельное изумление. — Скот? В барскую забаву? Да вы, барышня…

— Это не забава, — перебила я его, уже обращаясь к Николаю. Помня свой промах с «азотом», я старалась говорить проще, но не менее уверенно. — Это единственное теплое помещение кроме дома. Там сухо, нет сквозняков. Можно застелить пол соломой, сделать временные перегородки. Это даст им шанс отогреться, окрепнуть. Если оставить в овчарне, то они погибнут все. Это факт.

Я видела, как в глазах Николая Сергеевича борются привычный порядок вещей, страх насмешки («барин овец в цветы переселил!») и холодный, хозяйский расчет. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни усталости, ни гнева. Был тяжелый, мучительный выбор.

— Там твои грядки, — сказал он тихо. — Твой… эксперимент.

— Грядки подождут, — парировала я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, решительный узел. — А ягнята — нет. И овцематка — ценный хозяйственный ресурс.

Последнее, видимо, стало решающим. Он резко кивнул, взглянул на управляющего.

— Анисим, бери людей. Всех, кто на ногах. Носилки, солому, старые половики. В оранжерею. Немедленно. — Потом обернулся к парнишке: — Ты, веди. Покажешь, кого брать в первую очередь.

Суета, мгновение назад застывшая, взорвалась с новой силой. Но теперь это была не паническая беготня, а организованное движение. Я метнулась назад, в комнату, натянула чулки, валенки, накинула поверх сорочки первое попавшееся платье и тулуп. Через пять минут я уже бежала через двор к теплице, обгоняя мужиков с охапками соломы.

Холод был адским. Воздух обжигал легкие, словно состоял из ледяных игл. Мороз, и правда, лютый.

В теплице было по-прежнему тепло и влажно. Печь мягко потрескивала. Моя драгоценная грядка, засеянная укропом, мирно спала под слоем темной земли.

— Сюда! — скомандовала я, указывая на свободное пространство у дальней стены. — Расстилайте солому толстым слоем! И побыстрее!

Мужики, еще не до конца понимая, что происходит, но привыкшие слушаться приказа, засуетились. Через несколько минут пол был застелен золотистым, пахнущим летом ковром.

Овцематку принесли на носилках, согнутых из досок и тулупов. Она была огромная, тяжелая, с мутными от боли и слабости глазами. Рядом, в тряпках, несли крошечные, мокрые комочки: ягнят. Некоторые уже не двигались.

Сердце сжалось. Я отбросила в сторону все мысли о приличиях, о своем месте. Здесь и сейчас я была тем, кто знал, что делать.

— Аккуратнее! Кладите матку вот здесь, подальше от печи, чтобы не перегрелись. Ягнят рядом, но на сухую солому! — я наклонилась над одним крошечным тельцем, синим и бездыханным. Инстинктивно приложила ладонь к груди. Холод. Но… слабый, едва уловимый толчок? Или показалось?

— Пелагея! — крикнула я, не отрываясь. — Шерстяные тряпки, мягкие! И теплой воды, чуть теплой, не горячей!

Она, уже стоявшая в дверях с огромным узлом тряпья, кивнула и бросилась исполнять.

Я взяла того синего ягненка на руки, завернула в край своего тулупа и стала нежно, но интенсивно растирать его грубой, но сухой тканью. Дыши. Дыши, черт тебя дери. Ты не имеешь права умереть, когда я здесь, когда у меня есть теплица.