Прохор посмотрел на меня своими умными, узкими глазами.

— Слухи? Да те же. «Каменев принцессу отыскал, в хрустальном дворце поселил». Болтают, но беззлобно. Нового ничего. Никто не ищет, не спрашивает. Тишина. Да только наша тишина — она уездная. Пока до губернии доползет, коли она оттуда, а не из наших краев… Там свои ветры гуляют, барин. Наши слухи им не указ.

— То есть как с луны свалилась? — усмехнулся я без веселья.

— Судя по всему, так и есть, — пожал плечами старик. — Следов нет. Ни откуда, никуда. Все снегом замело.

Это и облегчало, и пугало одновременно. Никакой ясности. Одна сплошная белая пелена.

На обратном пути я, сам не заметив как, свернул к тому самому оврагу. Остановил Норда на краю. Снег, и правда, за ночь заметал все. Яма, где Шайтан нашел Лизоньку, была лишь мягким углублением под сугробом. Ни следов, ни обрывков тряпья. Ничего.

Я стоял и смотрел, пытаясь понять логику. Откуда она пришла? Со стороны леса? С дороги? Белое поле не давало ответов. Беспомощность сковала сильнее мороза. Следов не найти. Оставалось только ждать. Ждать, что откроет она сама. Или ее память.

С тяжелым вздохом развернул коня. Пора домой.

Уже на подъезде к усадьбе нагнал телегу, груженную мешками: мука с мельницы. Лошадь, обычная рабочая кобыла, шла как-то вяло, медленно тянула груз. «Зима, что ли, сказывается?» — мелькнула мысль где-то на задворках сознания. Но взгляд уже выхватил другую картину.

Со двора мне навстречу бежала фигурка в темном, поношенном тулупчике. Он был нараспашку, полы разлетались, из-под них мелькало серое платье, а на голове шерстяной платок. Казалось, она накинула первое, что попалось под руку, и выскочила в пургу, не застегиваясь. Лиза. Она что-то кричала, размахивала рукой. И на лице ее было такое сияние, такая неподдельная радость, что у меня сердце неожиданно екнуло.

Я пришпорил Норда.

— Николай Сергеевич! — она почти задыхалась от бега и восторга, подбежав к самому стремени. Глаза горели, щеки пылали румянцем. — Печь! Мы растопили! В теплице… в теплице уже плюс восемь!

Она схватила Норда за узду, будто боялась, что я уеду, не увидев.

— Идемте, вы должны посмотреть! Должны!

Я, ошеломленный, сполз с седла. Она тут же ухватила меня за рукав и потащила к теплице, забыв обо всех приличиях. Шайтан, виляя хвостом, бежал рядом.

Дверь скрипнула. И на меня пахнуло.

Не холодом. Не сыростью. А влажным, густым, земляным теплом. Контраст с уличным морозом был ошеломляющим. Воздух внутри был другим: живым, пахнущим преющим навозом, мокрым деревом и… надеждой.

— Смотрите! — Лиза провела рукой, словно демонстрируя фокус. — Термометр. Видите? Восемь градусов! А на улице минус пятнадцать!

Она подтащила меня к первой грядке, длинной и аккуратной. Земля на ней была темной, рыхлой.

— Я уже посеяла! — она говорила быстро, счастливо, выпаливая слова. — Укроп, петрушку, лук на перо. Самые быстрые. Через неделю, максимум две, получим урожай. А эта грядка… она «теплая», понимаете? Навоз внизу работает как печка! И когда печь истопят как следует, здесь будет все двадцать!

Она сияла. Не как барышня, добившаяся успеха в вышиванье. А как мастер, совершивший прорыв. В ее глазах не было страха, не было расчета. Был чистый восторг и профессиональная гордость. И в этот момент она была… невероятно красива. Прямо ягодка какая-то, вся алая от мороза и счастья, глаза светятся. Красивая. И чертовски умная.

Я смотрел на нее и не мог сдержать улыбки. Первая реальная победа. Наш «пакт» начал давать плоды. Точнее, пока только обещание плодов. Но это было уже что-то. Осязаемое.

И вдруг она замолчала. Сияние в глазах померкло, сменилось тенью. Она опустила взгляд, губы сжались.

— Что-то не так? — спросил я.

— Нет… ничего, — она потупилась, провела рукой по грубой ткани передника. — Просто… потом. Не сейчас.

Это «потом» прозвучало тревожно. Но сейчас было не время. Я заметил, как она слегка дрожит: от холода ли, все же пробивающегося сквозь тонкие стены, или от бури эмоций.

— Довольно на сегодня, Лизонька, — сказал я, и голос сам собой стал строгим. — Вижу, дело движется. Молодец. А теперь: марш в дом. Переоденься, отогрейся как следует. Сегодня к ужину будет жаркое из тетерева. Лично мною добытого. Так что не опаздывай.

Она кивнула, еще раз бросив взгляд на свою грядку, словно прощаясь с ребенком, и послушно направилась к выходу.

Я вышел следом, и меня снова окутал колючий, пронизывающий холод. Мысль о вялой лошади из телеги мелькнула и растворилась, задавленная более приятными образами: теплого кабинета, предстоящего ужина и странной, но такой талантливой девушки, которая начинала приносить реальную пользу.

Вечером в столовой пахло жарким мясом, душистым хлебом и воском свечей. Лиза вошла в том самом темно-синем платье моей сестры. Сидело оно на ней хорошо, подчеркивая хрупкость стана и бледность кожи, которую теперь оттеняли лишь легкие розовые следы от мороза на скулах. Выглядела она уже не найденышем, а… гостьей. Почти своей.

Пелагея, расставляя тарелки, покосилась на нее без привычной подозрительности, даже кивнула одобрительно. Прогресс.

— Ну что, агроном наш, — начал я, наливая ей немного легкого вина. — Планы на ближайшую неделю? Укропом все ограничится?

— О, нет! — глаза ее снова загорелись тем самым деловым огоньком. — Как только температура стабильно поднимется, начну готовить рассаду: огурцы, помидоры… то есть, томаты, — поправилась она, поймав мой взгляд. — Для весенней высадки в огород.

Она сделала паузу, и в ее взгляде появилась та самая, знакомая мне уже смесь дерзости и вызова.

— Но самое главное — это клубника. Усы ожили, я их уже обработала. Если все пойдет по плану и тепло продержится… вы свое новогоднее чудо получите. Ведь на этом мы и договорились, правда?

Она снова перевела дух, как будто сбросив камень с души, и продолжила уже более буднично:

— Ваш огород, кстати, я посмотрела. Место хорошее, но почву нужно готовить с осени, вносить…

Она говорила увлеченно, жестикулируя. Я слушал, откинувшись на спинку стула, и ловил себя на мысли, что мне… приятно. Приятно это ее рвение, ее знания. В доме стало как-то живее. Не тихо-скучно, а по-деловому оживленно.

Все было мирно. Спокойно. Казалось, жизнь налаживается, обретая новый, странный, но устойчивый ритм.

Ужин подошел к концу. Пелагея, довольная, что не придется лишний час жечь свечи, быстро и ловко собрала со стола. Мы с Лизой ненадолго задержались у камина: она тихо рассказывала о планах на теплицу, я слушал, кивая. Но видно было, что она устала от дневной суеты, да и я, скорее от мыслей, которые так и не удалось до конца разогнать скачкой.

— Завтра, — сказал я на прощание. — Завтра все обсудим подробно.

Она кивнула и ушла к себе. Я еще немного посидел в кабинете, пробежал глазами счета, но мысли упрямо возвращались к теплому пятну света в зимней тьме: к оранжерее. К той упрямой девчонке, которая умела говорить о навозе как о стратегическом ресурсе. Улыбнулся. Инвестиция…

В усадьбе рано ложились спать. Экономили свет, да и дел с рассветом невпроворот. Скоро и я поднялся в спальню. Дом затих, нарушаемый лишь потрескиванием бревен в стенах да редким скрипом половицы. Я уже начал проваливаться в сон, тяжелый после дня, полного деле, как вдруг…

Стук в дверь. Нет, не стук — настойчивое, тревожное поскребывание. Потом голос Пелагеи, приглушенный, но резкий от напряжения:

— Барин! Николай Сергеевич, проснитесь! Беда!

Я мгновенно сел на кровати, сердце глухо стукнуло где-то в горле. Накинул халат, босиком подошел к двери, распахнул.

На пороге стояла Пелагея, в накинутом на плечи платке, со свечой в дрожащей руке. Лицо ее было серым от тревоги. И за ее спиной, пряча глаза, ежась от холода и страха, молодой овчар Игнат. Он смотрел на меня взглядом загнанного зверька, и в нем читалась новость, от которой кровь стынет в жилах, еще до того как он раскроет рот.