— Яблочко это повыше подвесим, от наших озорников подальше. У Федотовых ребят глаз как у коршуна, откусят мигом, не разобрав, воск оно или нет.

Анюта, которая заглянула посмотреть на диковинку, не могла сдержать восторга. Она вертелась вокруг елки, как мотылек, и тянула руку к самому красивому синему шару.

— Барышня, а можно мне этот? Ой, смотрите, как он блестит! Прямо как небо зимнее!

— Вешай, Анюта, аккуратно, — разрешила я, и она, осторожно взяв шар за холодное стекло, потянулась к нижней ветке, вся сияя.

— А конфетки-то где? — осмелела девушка, оглядывая ящик.

— Конфетки Мавра к самому празднику завернет, — отозвалась Пелагея. — А эти пряники только глаз радовать. Тверже кирпича, зуб сломать можно.

Николай тем временем сразу взял в руки завернутую в бархат звезду. Развернул ее, и в его ладони заблестела восьмиконечная жестяная верхушка, покрытая потертой позолотой. Он поднял ее, и луч зимнего солнца, пробившийся в окно, ударил в грани, рассыпав по стенам золотые зайчики.

— Этим я займусь, — сказал он просто, без лишних вопросов, оценивающим взглядом измерив высоту елки. — Без лестницы не обойтись.

Он поставил складную лесенку, проверив устойчивость, и полез. Я замерла, затаив дыхание, глядя, как он медленно поднимается выше, к самой макушке елки. Николай дотянулся, аккуратно укрепил звезду на тонком верхнем побеге, поправил, чтобы смотрела в окно. И спустился, отряхнув ладони от хвойной пыли.

— Ну вот, — сказал он, отступив на шаг и окинув взглядом нарядное дерево. — Основа есть. Теперь ваше дело, художники.

И в этот момент, через пушистые, уже украшенные несколькими шарами лапы елки, наши взгляды встретились. И он улыбнулся. Не своей обычной усмешкой, а простой, открытой, теплой улыбкой. От которой у меня внутри все перевернулось, стало тихо-тихо и невероятно светло.

Пелагея уже вовсю командовала, куда какие орехи вешать, чтобы красиво было. Анюта нашла колокольчик и позвякивала им, смеясь. Даже суровый Анисим Иванович, заглянув за делом, на минуту задержался в дверях и одобрительно покивал: «Красиво. По-праздничному».

А я сидела и смотрела на эту картину: на елку, на людей, на спокойное, удовлетворенное лицо Николая. И понимала: вот оно. Дом. Не стены, не крыша. А вот это чувство общей радости, общего дела.

Позже, когда суета улеглась и все разошлись по своим занятиям, во мне закипела энергия. Не сидеть же сложа руки, когда столько дел!

— Пойду теплицу проведаю, — сказала я Николаю, который уже снова погрузился в какие-то бумаги в кабинете.

Он лишь кивнул, не отрываясь: «Иди, хозяйка».

В теплице царил свой, упоительный порядок. Воздух густой, теплый, пахнущий землей, прелым навозом и жизнью. Печь ровно гудела. И первое, что я увидела — это Фомич. Он сидел на своем привычном чурбаке, а перед ним на расстеленной мешковине лежало несколько бумажных кулечков с семенами, которые он перебирал с видом знатока.

Увидев меня, он не стал подниматься, но кивнул с деловым видом.

— А, Лизонька. Проверяю запасы. К весне готовиться пора. Все свое, отборное, из своих же урожаев. Семена капусты, свеклы, моркови, репы, лука-севка… Картошку из погреба прорастим. Кормиться будем.

Я присела рядом, внимательно глядя на это практичное богатство. Все правильно, надежно, но… скудно по ассортименту. Рацион дворни и барина из века в век.

— Фомич, а если не только кормиться, но и… получать больше? Раньше? И разнообразнее? — осторожно начала я.

Он поднял на меня усталый, понимающий взгляд.

— Новые штуки затеять? Диковинки?

— Не только диковинки, — я провела рукой над семенами. — Вот горох, он холодостойкий. Его можно сеять чуть ли не в апреле. А огурцы, патиссоны, тыквы, они тепло любят. Если их не прямо в грунт, а сначала здесь, в теплице, на рассаду пустить… К моменту высадки у нас будут крепкие, закаленные растения. Они и урожай дадут на недели раньше, и болеть меньше будут.

Фомич задумчиво потер подбородок.

— Рассуждаешь здраво. Рассада… это дело известное, для капусты так и делаем в парничках. Но для теплолюбивых — мысль дельная. Только семян-то особых у нас нет. Огурцы свои простые, деревенские. И тыква одна: твердокорая, на кашу.

— Вот потому и нужно докупить, — сказала я, чувствуя, как во мне загорается азарт планирования.

— В городе, у купца Ермохина, — тут же откликнулся Фомич. — Сорта выбрать урожайные, проверенные.

— Да, превосходно, но не только огурцы. Ранние томаты, которые успеют вызреть. Сладкий перец, хоть немного, для пробы. Цветная капуста…

Фомич, до этого слушавший с деловым киванием, при последних словах резко поднял на меня взгляд. Его брови почти съехались к переносице.

— Цветная капуста? — произнес он так, будто я предложила выращивать в теплице жемчуг. — Ты о той самой, что к господскому столу подают, белую, кудрявую?

— Да, о той самой, — подтвердила я, уже чувствуя подвох.

Он засопел, качнул головой, и в его глазах читалась смесь скепсиса и почтительного ужаса перед такой наглостью.

— Лизонька, голубушка, да ты погляди на нас. Мы люди простые. Капуста у нас та, что в щи да на полати, на долгое хранение. Квашеная, соленая, с тмином. А эта… цветная… — он даже рукой махнул, как бы отгоняя несбыточную мечту. — Ее, слыхал я, в оранжереях особых держать надо, уход адский: то ей жарко, то ей сыро, то гусеница накинется и пиши пропало. Семена золотые. И на рынке за головку целковый просят, а то и больше. Это ж не для нашего стола затея. Это барину в город продавать, чтоб на выручку бархат себе новый купил.

Его тон не был враждебным. Это был трезвый, крестьянский расчет, выверенный поколениями. Он не говорил «нельзя», он говорил: «не для нас, слишком рискованно и дорого».

И это был самый важный момент. Нужно было перевести идею из разряда «барской прихоти» в разряд «хозяйственного расчета».

— А если не для продажи, а для престижа? — мягко спросила я. — Чтобы предводитель дворянства, Сергей Петрович, к примеру, услышал, что у Каменева не только овес хорош, но и диковинную капусту выращивают? Чтобы соседи за семенами приезжали? Чтобы слава об усадьбе пошла не только из-за… прошлой истории, а из-за дел нынешних? Это тоже капитал, Фомич. Не осязаемый, но важный.

Он задумался, почесав свою щетинистую щеку. В его взгляде мелькала внутренняя борьба между осторожностью и любопытством мастера, перед которым поставили сложнейшую, почти невыполнимую задачу.

— Славу ты, конечно, правильно понимаешь, — пробурчал он наконец. — Только слава — она потом. А пот, труд и серебро — сейчас. Барин, говоришь, согласится на такие риски?

— Нужно показать ему не риск, а возможность, — сказала я, и это была уже чистая правда. — Мы купим немного семян, горстку. Посадим десять, двадцать растений. Не в поле, а здесь, в теплице, под присмотром. Если получится, мы получим и славу, и свой семенной фонд на будущее, и выручку. Если нет, мы потеряем немного денег и узнаем, что эта земля для нее не подходит. Но мы попробуем. С умом. С планом.

Фомич смотрел на меня долго, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, и в этом вздохе была капитуляция перед безумной, но заразительной идеей.

— Ладно, — сдавленно произнес он. — Записывай свою «цветную чуду» в список. Только ма-а-аленько. Самую малость. А план… да, план нужен железный. И барину его подавать будем вместе, чтоб он видел: мы не с бухты-барахты, а с расчетом. Ящики сколочу, землю приготовлю: легкую, воздушную, как перину. А там… будь что будет.

Я улыбнулась, глядя на его грубые, трудолюбивые руки. Чувство было удивительное: я не просто высказывала идеи в пустоту. Я обсуждала их с опытным человеком, находила отклик и поддержку. Я чувствовала себя не чудачкой-экспериментатором, а частью общего, живого дела, которое могло измениться к лучшему. И это было куда ценнее любой, даже самой удачной, одинокой грядки.

Вечер застал меня за составлением планов в голове. Идеи роились, просились на бумагу. И как будто почувствовав это, Николай позвал меня в кабинет.