Закончив, я позвонил в колокольчик. Вошла одна из девушек, Анюта, убрала посуду.

— Позови ко мне Анисима Ивановича, — сказал я ей. — Да скажи Пелагее, чтобы зашла, как освободится.

Управляющий мой, Анисим Иванович, появился быстро: подтянутый, седеющий, в неизменном потертом пиджаке. Он отдавал отчетом, цифрами, а пахло от него, как всегда, конюшней, дегтем и махоркой.

— Садитесь, Анисим Иванович, — кивнул я на стул напротив. — Как дела?

— Все по плану, Николай Сергеевич, — начал он, доставая из кармана потрепанную книжечку. — Молотилка на гумне чинится, к вечеру закончим. На мельнице Тарасыч говорит, подшипник скрипит на валу, к завтрему разберет, посмотрит…

Я слушал, задавая короткие вопросы. Дела шли своим чередом. Зерно на мельницу подвозили, скот в зимних стойлах стоял без падежа. Все было как всегда. И это «как всегда» вдруг показалось мне особенно ценным.

— Спасибо, — прервал я его на отчете о закупке соли. — Теперь другой вопрос. Не слышно ли чего в округе? Не пропадал ли кто?

Анисим Иванович поднял на меня удивленные глаза.

— Как пропадал, барин? Беспаспортных, что ли, урядник ищет? Да нет, тихо. Свои все по пачпортам. Воловьи пруды свои три семьи на зиму приняли, так те вон еще осенью пришли, документы в порядке. Больше никого.

— Не беглых, — уточнил я, выбирая слова. — Девушку. Молодую. Из благородных, судя по всему.

Лицо управляющего стало совсем недоуменным.

— Барышню? У нас в уезде? Да кто ж их, благородных-то, тут считай по пальцам. Свои все на месте. Чай, если б пропала, урядник бы поскакал, земский, вся округа на ушах стояла. Никаких слухов не было, Николай Сергеевич. Честное слово.

Я поверил. Анисим Иванович был человек точный, слухи любил, но проверял. Если он не слышал — значит, действительно не было.

— Ладно, — вздохнул я. — Держи ухо востро. Коли что услышишь — сразу ко мне. А пока у нас в доме появилась… гостья. Найденыш. В овраге под Чертополоховым Шайтан откопал. Совсем замерзала.

— Ох, дело-то какое, — прошептал управляющий, качая головой. — И кто ж ее так…

— Не знаю. Пока не знаю. Она в шоке. Зовет себя Лизой. Поживет тут, оклемается. Ты народу скажи не судачить зря и не пугать ее. Как к гостье относиться.

— Слушаюсь, — кивнул Анисим Иванович, но в его глазах читалось живое любопытство и легкая тревога. Лишний рот зимой, да еще и с тайной — головная боль для хозяйства. Он это сразу просчитал. — Народ-то, конечно, болтать будет…

— Пусть болтают, — отрезал я. — Только чтобы при ней ни слова. И чтобы слуги мои вели себя прилично. Понятно?

— Понятно, Николай Сергеевич. Я все устрою.

Я отпустил его. Следом, постучавшись для виду, вошла Пелагея. Лицо у нее было озабоченное, как после генерального смотра.

— Ну что, няня? Как она?

— Жива, слава Богу, — вздохнула Пелагея, утирая руки о фартук. — Отогрели, отмыли, накормили бульоном. Спит теперь, кажись. Силы нет никакой, одна тень.

— И что скажешь?

Пелагея помолчала, собираясь с мыслями.

— Сказать-то… Девица странная, барин. Руки барышни, белые, тонкие. Ни мозолей, ни шрамов. А ведет себя… не то чтобы дико, а с умом каким-то нездешним. Воду в тазу рукой пробовать стала, температуру проверять. Виданное ли дело? То ли не доверяет, барин, то ли… сама не знаю, что подумать. Будто никогда горячей воды не видала и боится обжечься. А с чего бы это барышне бояться? Да и говорит… — она замялась.

— Говорит что?

— Да не так говорит, как смотрит, — выпалила наконец Пелагея. — Взгляд у нее, Николай Сергеевич, не испуганный уже, а… оценивающий. Как будто она не тут, понимаешь? И на вопросы про родню ничегошеньки не помнит. Только имя. Лиза, говорит. А больше — пустота.

«Потеря памяти от шока и холода», — подумал я. Логично. Но в словах Пелагеи звучала неуверенность.

— Может, и вправду не помнит, — сказал я вслух. — Ударилась, замерзла… Случается.

— Может, и так, — неохотно согласилась Пелагея. — Только чует мое сердце… неладно что-то. Откуда ей тут, в наших лесах, взяться-то, барышне этакой? Уж не беглая ли какая невеста? Или того хуже…

— Хуже — это как? — нахмурился я.

— Да мало ли что бывает, — уклончиво ответила она, понизив голос почти до шепота. — Кто ее знает, откуда она взялась-то? Холеная, хоть и грязная, в лесу зимнем… Будто из-под земли выросла. Умная очень, сразу видно. А ум без корней, да еще и с такой пустотой в голове… он, барин, не от Бога. Опасливый.

Я сдержал улыбку. Для Пелагеи любая загадка, не укладывающаяся в привычный миропорядок, была «не от Бога» и потенциально опасна.

— Спасибо, няня. Смотри за ней хорошо. Лекарства, если что, травы свои… Ты знаешь. А про «не от Бога» брось. На нее и взглянуть страшно, не то чтобы зло какое замышляла.

— Гм, — фыркнула Пелагея, но смягчилась. — Ладно уж. Господь с ней, с сиротинушкой. Обогрею, выхожу. Авось, память и вернется. А там видно будет.

Она ушла, оставив меня наедине с тишиной опустевшей столовой. Я подошел к окну. Снаружи было темно, лишь в окнах людской светился желтый огонек.

Кто ты, Лизонька? Откуда? И что мне с тобой делать?

Вопросы висели в воздухе, не находя ответа. Я погасил лампу и пошел в кабинет. Работы с бумагами хватало всегда. Но сегодня цифры и счета не шли в голову. Мысленно я уже составлял план на завтра: поговорить с ней, попробовать выяснить хоть что-то. И одновременно отдать распоряжение конюхам, чтобы седлали Норда. Хотелось снова вырваться в поле, в лес, где все просто и понятно. Где нет потерянных барышень с пустотой в памяти и оценивающим взглядом.

Но побег от проблем был временной мерой. Я это знал. Проблема теперь жила под моей крышей. И ее звали Лиза.

(Лиза)

Сон не просто пришел, он навалился. Глухой, черной пеленой, без сновидений, без мыслей. Просто провал, как будто тело, отвоевав тепло и приняв пищу, выключило все лишнее на полный ремонт.

Я проснулась от резкого звука. Где-то хлопнула дверь. В густой тишине это прозвучало как выстрел. Я вздрогнула, а сердце рванулось и ухнуло куда-то вниз, пугаясь.

Лежала неподвижно, пытаясь сообразить, где я. Глаза были открыты, но сознание цеплялось за остатки сна. Потолок. Не мой. Высокий, из темного дерева, с массивной балкой посередине. В воздухе висел слабый, но отчетливый запах воска, печного дыма и… сушеных трав? Не городской запах. Чужой. Не мой потолок. Не моя комната. Мысль ударила не больно, а тупо, как молотом по наковальне: «Ты не дома. И дома у тебя больше нет».

И тут все нахлынуло. Овраг. Собака. Мужчина на коне. Этот дом.

Сердце заколотилось, сдавило горло знакомой паникой. Но она была уже другой: не слепой, а осознающей. Это не просто не мой дом. Я была в другом месте, в другом времени. И в другом теле.

Я медленно, боясь услышать скрип или боль, пошевелила пальцами ног под одеялом. Потом согнула ногу в колене. Все работало. Суставы не скрипели, мышцы отзывались легкой, приятной усталостью, как после долгой прогулки, а не смертельного переохлаждения. Это было… неожиданно. Тело, которое должно было пролежать бог знает сколько в ледяной яме, чувствовало себя почти нормально.

Осторожно приподнялась на локтях. Длинная ночная рубашка сползла с плеча. Я потрогала кожу. Гладкая, чистая. И холодная. Матрас подо мной хрустнул, зашуршал сухой травой. Солома. Набит соломой. Жесткий, колючий, абсолютно чуждый моей памяти о пружинных ортопедических матрасах. Но этот хруст, этот простой, грубый звук, почему-то успокаивал. Здесь все было настоящим. Даже неудобство. Одеяло, тяжелое, шерстяное, пахло овчиной и тишиной. Все настоящим. Кроме меня.

Со двора донеслись голоса. Мужской, басистый, отрывистый: «Тащи сюда, на гумно, чего раззявился!». Женский, визгливый: «Анютка, воду неси!». Скрип полозьев, фырканье лошади, короткий лай. Жизнь. Чья-то большая, чужая, размеренная жизнь шла своим чередом.

Я стянула с себя тяжелое одеяло и осторожно поставила босые ноги на деревянный пол. Он был холодный, но не ледяной. Значит, в комнате топили. Взгляд сам нашел источник тепла: в углу, наполовину встроенная в стену, стояла массивная печь, побеленная известью. Ее округлая боковина говорила о том, что печь топили с другой стороны, но тепло шло и сюда: продуманная система отопления.