Потом запах. Дорогого табака и спиртного, смешанный с чем-то тяжелым, животным. Его ухмылка слишком близко. Его рука, небрежно касающаяся моей талии за обеденным столом, когда отец отворачивался. Шепот, от которого стыла кровь: «Скоро, моя голубка, все будет по-моему…».

Всепоглощающий страх. Чувство ловушки, безысходности. Желание бежать, спрятаться, исчезнуть. Панический ужас перед будущим, которое видели для нее другие.

И потом — бег. Темный лес, хруст веток под ногами. Она бежала к реке, сбрасывая с себя платок и что-то еще, вещи уносило течением, сама бежала дальше в лес. Платье цеплялось за ветки, дыхание рвало грудь. И один-единственный, кристально ясный мотив: «Не могу. Не хочу. Лучше смерть, чем это».

Я проснулась от собственного крика. Тихого, хриплого, но от этого не менее ужасного. Просыпаясь, услышала уже его голос, голос Николая. Вся в поту, сердце колотилось где-то в горле, слезы текли по вискам.

Он сидел на краю кровати, свеча стояла на столе, пламя колыхалось, отбрасывая пляшущие тени. Он просто притянул меня к себе, обняв. Одна рука крепко держала за плечо, другая гладила по волосам, по спине, успокаивающе, ритмично.

— Тихо, тихо… Все прошло. Я здесь.

Я всхлипывала, уткнувшись лицом в ткань его рубашки, и сбивчиво, обрывочно выкладывала обрывки сна: гнев отца, похоть Кирьянова, ужас, побег.

— Они… они хотели сломать ее. Я чувствовала… Я не хочу это вспоминать! Я не хочу быть Настей!

Он слушал, не перебивая. Потом заговорил, его голос звучал прямо над моей головой, вибрируя в его груди.

— Хорошо, — сказал он, когда я замолчала, иссякла. — Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Я все про них узнаю. Какие у них дела, долги, что за птицы. А ты… ты будешь вспоминать. Не для того, чтобы вернуться в эту жизнь. А для того, чтобы знать их слабые места. Чтобы, если придется, бить точно. Их же оружием.

Я подняла заплаканное лицо.

— Но я — Лиза. Правда?

Он обхватил мое лицо обеими ладонями, заставив встретиться взглядом. Его пальцы были теплыми, сильными. Он смотрел прямо в глаза, стирая последние тени сна.

— Ты — Лиза, — произнес он четко, внятно, вдалбливая в сознание каждое слово. — Моя Лизонька. И пока я жив — так оно и будет. Запомни это.

Потом он отпустил мое лицо, встал, поправил сбившееся одеяло и накрыл им меня с головой, как маленькую.

— Спи. Я побуду здесь, — сказал он просто.

Он не ушел. Отодвинул стул поближе к кровати, устроился на нем, закинул ногу на ногу. Свеча на комоде догорала, отбрасывая на стену его огромную, неподвижную тень. Я лежала, укутанная, и смотрела на этот силуэт. Слушала его ровное, спокойное дыхание.

Дрожь утихла. Сердце успокоилось. Даже леденящие обрывки сна отступили, растворились в этой надежной тишине. Я закрыла глаза и провалилась в сон. На этот раз глубокий, черный, без сновидений.

Тень Анастасии отступила. Но битва за право остаться Лизой только начиналась.

(Николай)

Наконец-то тишина. Скрип снега под копытами, хриплые угрозы на пороге — все стихло. Я вошел в кабинет, скинул тулуп прямо на пол, сел за стол. Усталость была тяжелой, как валун, а под ней клокотала холодная, жестокая ярость. Не самосуд. Не их крики. А то, как она смотрела. Как вцепилась в мой рукав, будто это единственная опора во всей вселенной.

Я позвонил в колокольчик. Почти сразу в дверь постучали.

— Войди, Анисим.

Управляющий вошел, лицо у него было озабоченное, но спокойное.

— Сядь, — сказал я. — Слушай внимательно.

Он сел на краешек стула.

— С утра — в город. Первым делом к нотариусу Гусеву. Пусть посмотрит, нет ли закладных на имение Ростовцевых, судебных тяжб. Второе — к Егору Петровичу в уездное управление. Узнать все о поручике Кирьянове: где служит, кто его покровители, характер. Любые сплетни, слухи, особенно насчет долгов и карточных игр. И третье — к Аркадию Фомичу, к моему бывшему сослуживцу. Он в губернском жандармском управлении сидит, у него связи. Ему самый осторожный запрос: что за история с пропавшей невестой Ростовцева, что полиция знает. Все, что найдешь. Каждую мелочь.

Анисим кивнул, не задавая лишних вопросов. Он достал из кармана потрепанную записную книжку и начал быстро что-то помечать тупым карандашом.

— Понял, барин. Завтра на рассвете выеду.

— Теперь по усадьбе, — продолжал я. — С сегодняшнего дня усиленная охрана. Степана поставь старшим. Две смены. Ночью у дома, у конюшни, у теплицы. Особенно у теплицы. Окна в доме на запоры, двери тоже. Раздай мужикам что есть: дубины, вилы. Пусть спят в одежде. Этот Кирьянов — тип наглый. Может, и до ночного наезда додумается.

— Будет сделано, — Анисим поднял на меня взгляд. — А насчет барышни?

— Барышня остается здесь, — отрезал я. — Под моей защитой. Это главное. Пока ее память не вернется и она сама не скажет, кто она, остается нашей Лизой. Все остальное — моя забота.

Он еще раз кивнул, встал.

— Понял. Распоряжусь.

Когда он вышел, я откинулся на спинку кресла. В голове крутились мысли: связи, рычаги, возможные ходы. Кирьянов явно привык брать наглостью. Ростовцев-отец — тупой деспот. Значит, нужно давить через бумаги, через репутацию, через деньги. Нужно найти их слабое место.

Надо было идти спать. Утро будет тяжелым. Я потушил лампу на столе, оставив только свечу в подсвечнике, и вышел в коридор. Дом был погружен в ту глухую, напряженную тишину, которая наступает после скандала. Даже бревна в стенах будто не скрипели.

Я дошел до своей двери, уже взялся за скобу, как вдруг замер.

Из-за двери в конце коридора, из ее комнаты, донесся звук. Не плач. Сдавленный, короткий выдох, больше похожий на стон. Потом еще. И еще, уже громче, отчаянней, как у человека, который задыхается во сне.

Вся моя усталость, все расчеты вылетели из головы. Я сорвался с места и через три шага распахнул ее дверь.

В комнате было темно, только лунный свет падал на кровать. Она не лежала, а сидела, сгорбившись, вцепившись в подушку. Тело ее тряслось мелкой, частой дрожью. Она не кричала, но из ее сжатого горла вырывались те самые удушливые, хриплые всхлипы. Ее плечи дергались. Вид был жалкий и страшный.

Во мне все перевернулось. Не осталось ни хозяина, ни расчетливого помещика. Была только дикая, белая ярость. Ярость на тех, кто довел живого, умного, сильного человека до такого состояния. И острая, режущая боль. От ее страха. От этой беспомощности. Она же у меня укроп зимой растила, она ягнят от смерти отбивала, она меня, дурака, от болезни спасла. А сейчас она была как птенец, выброшенный из гнезда на мороз.

Я поставил свечу на стол, подошел и сел на край кровати. Она вздрогнула и подняла на меня лицо. В лунном свете оно было мокрым от слез, глаза огромные, полные не сна, а чистого, животного ужаса. Она не узнавала меня. Видела кого-то другого.

— Лиза, — сказал я твердо, но не громко. — Это я. Николай.

Она замерла, всматриваясь. Потом ее тело обмякло, и она просто рухнула ко мне, вцепившись руками в мою рубашку. Я просто притянул ее к себе, обхватил: она вся дрожала, как в лихорадке. Рука сама легла на ее голову, гладила по волосам, по спине, выбивая этот ненужный, выворачивающий душу трепет: «Тихо, все прошло, я здесь, никто тебя не тронет». Говорил, пока ее рыдания не стали тише, а потом и вовсе стихли, сменившись прерывистым, тяжелым дыханием. Она не отпускала меня, прижавшись лицом к плечу.

Во мне все сжалось в один тугой, холодный узел. Не жалость — ярость. Белая, беспощадная ярость. Эти твари не просто искали свою собственность. Они уже успели ее сломать, запугать до потери памяти, до бегства в зимнюю ночь. И теперь их тень лезла сюда, в единственное место, где она начала оживать.

Она всхлипывала, уткнувшись в мою грудь, и обрывки сна вырывались наружу: гнев отца, похабные намеки того щеголя, жуткая, паническая решимость бежать куда глаза глядят, лишь бы не к ним.