Вечером мы снова ужинали вдвоем. За столом царила мирная, почти уютная тишина. Не та неловкая, что была раньше, а спокойная, обжитая. Я резала кусок пирога, чувствуя, как от меня исходит легкий пар и запах бани. Он смотрел на меня через стол, и в его глазах не было ни недоумения, ни оценки. Было просто… принятие.

Все было мирно. Идиллически мирно. За окном в темной теплице, я знала, тихо зеленела моя первая зимняя зелень. Ягнята спали. Усы клубники укоренялись. Николай был здоров. И я… я была здесь. Не чужая. Почти своя.

Именно в этот момент, когда я потянулась за вареньем, снаружи, со двора, донесся шум. Не обычный вечерний гомон, а нарастающий гул голосов, конский топот, резкие окрики. Мы замерли, прислушиваясь.

Дверь в столовую распахнулась с такой силой, что вздрогнула посуда на столе. На пороге стояла Пелагея. Лицо ее было белым как мел, глаза выпучены от ужаса. Она схватилась за косяк, будто не в силах устоять на ногах.

— Барин! Николай Сергеич! — ее голос сорвался на визгливый шепот. — Там… там люди! Чужие! На двор ввалились, с факелами… Коней целый табун! Ищут… невесту пропавшую! Говорят, здесь ее видели! В доме барина!

Ложка выскользнула у меня из пальцев и со звоном упала на тарелку. Все тепло, вся чистота, все спокойствие — испарились в один миг. Леденящий ужас, знакомый и абсолютно чужой, сжал горло.

Николай Сергеевич медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало каменным, непроницаемым. Он бросил на меня один-единственный взгляд: быстрый, острый, как удар кинжала. В нем было все: вопрос, тревога, и приказ молчать.

— Сиди здесь, — сказал он тихо, но так, что спорить было немыслимо. — Не выходи.

И он вышел навстречу шуму, оставив меня одну в ярко освещенной свечами столовой, с разбитой вдребезги идиллией и гудящим в ушах вопросом: «Невесту? Чью?»

(Николай)

Эта идиллия — тихая, теплая, пахнущая вареньем и чистотой, — она длилась, черт возьми, от силы полчаса. Я сидел, смотрел на нее, Лизоньку, румяную, с еще влажными у корней волосами, и чувствовал что-то такое… непривычное. Непростое. Как будто в доме наконец-то появилось нечто большее, чем просто стены, дела и тишина. Как будто все начало обретать смысл. И этот смысл сидел напротив, аккуратно намазывала на хлеб варенье и украдкой поглядывала на меня, еще не зная, как со мной после вчерашнего-сегодняшнего общаться.

И поймал себя на мысли, которую уже не первый раз отгонял: «А пусть память и не возвращается. Так и останется она тут. Со мной». Мысль была эгоистичной, дикой, но чертовски желанной. Никогда раньше так не было. Барышни на балах — мимолетный флирт, легкая улыбка, не более. А тут… Тепло на сердце от одного ее взгляда. От ее упрямства, когда она скребла эти дурацкие рамы. От ее быстрых рук, вытаскивавших меня из хвори. Она нравилась мне. Да именно так, просто и ясно.

И тут все это рухнуло в одно мгновение.

Сперва гул дошел: нестройный, чужой, с топотом копыт и резкими окриками. Потом дверь в столовую распахнулась так, что аж свечи задрожали. На пороге стояла Пелагея, белая как смерть, глаза выпучены.

— Барин! Николай Сергеич! Там… там люди! Чужие! На двор ввалились, с факелами… Коней целый табун! Ищут… невесту пропавшую! Говорят, здесь ее видели! В доме барина!

У Лизы выпала ложка, зазвенела о тарелку. Она замерла, глядя на меня, и в ее глазах, только что таких спокойных, вспыхнул тот самый, дикий, леденящий страх, который я видел в ней в первый день. Тот самый, от которого сжимается все внутри.

«Не отдам, — молнией пронеслось в голове. — Кто бы ни пришел. Не отдам».

— Сиди здесь, — сказал я тихо, но так, чтобы не было возражений. Голос прозвучал хрипло от внезапного напряжения. — Не выходи.

Накинул тулуп, что висел на вешалке, на ходу застегивая его, и вышел в сени, а оттуда на крыльцо.

Картина, открывшаяся во дворе, была как из дурного сна. Морозная ночь, факелы, бросающие пляшущие, зловещие тени на снег и бревенчатые стены. Человек десять на конях, не наши. В центре двое: один пожилой, плотный, с седыми баками и лицом, побагровевшим то ли от мороза, то ли от ярости, в дорогой шубе. Рядом — молодой, щеголеватый, в офицерской шинели, со злым, надменным лицом. И за ними — урядник в полицейской форме, с озабоченной физиономией, и какие-то здоровенные дюжие слуги. Мои мужики, высыпавшие из людской и конюшни, столпились напротив, молча, но сжав кулаки. В воздухе висело напряжение, густое, как смола.

Пожилой, увидев меня, ткнул пальцем в мою сторону.

— Каменев! Где она⁈

— Успокойтесь, — голос мой прозвучал спокойнее, чем я чувствовал. Внутри все кипело. — Представьтесь для начала. И объясните, что за самосуд среди ночи в моем дворе?

— Ростовцев! — рявкнул пожилой, как будто это имя должно было меня повергнуть в трепет. — Отец! А это жених моей дочери, поручик Кирьянов! Мы за своей кровью приехали! За беглянкой! За Анастасией!

— Какой Анастасией? — спросил я, делая вид полного, искреннего недоумения. — У меня никаких Анастасий нет.

— Врешь! — взвизгнул уже молодой, Кирьянов. Он спрыгнул с коня, подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и хмелем. — По всему уезду слухи! Помещик Каменев в лесу девицу без памяти нашел, в доме держит, теплицы ей строит! Это Настя! Моя невеста! Она от меня сбежала перед самой свадьбой, истеричка!

Слово «истеричка» резануло по сердцу, как нож. Моя Лизонька, которая ягнят спасла и меня от болезни выходила — истеричка?

— Слухи слухами, — холодно отрезал я. — У меня живет девушка по имени Лиза. Найдена в лесу, без памяти.

— Лиза! — фыркнул Ростовцев. — Выдумала, дура, на ходу! Мы ее лицом узнаем! Где она⁈ Спрятал, что ли?

— Я никого не прятал, — сказал я, и почувствовал, как гнев начинает перевешивать осторожность. — Но и в дом врываться по вашей прихоти не позволю.

Тут вмешался урядник, виновато кашлянув.

— Господин Каменев, мы, значит, по заявлению… Основания есть. Если девушка без памяти, может, она и есть пропавшая барышня Ростовцева? Очная ставка, так сказать… Процедура.

Я понял, что не отговориться. Они не уйдут. Они пробьются силой, особенно с этим взбешенным поручиком. И чем дольше я буду упираться, тем хуже будет для Лизы. И для меня. Надо было брать ситуацию в руки.

— Хорошо, — сквозь зубы процедил я. — Очная ставка. Но только вы двое. И урядник. Остальные — здесь. И без крика. Иначе мои мужики вас с конями вместе на снег уложат.

Я обвел взглядом своих дворовых. Степан уже держал увесистую дубину, Андрей и Федот смотрели сурово. Моя тихая усадьба вмиг превратилась в крепость. Ростовцев что-то пробурчал, но кивнул. Кирьянов закусил губу.

— Веди, — бросил он.

Я развернулся и пошел в дом, чувствуя их шаги за спиной. Каждый шаг по скрипучему полу казался оглушительным. В столовой было тихо и ярко от свечей. Лиза стояла у стола, вся вытянувшись, как струна, пальцы впились в скатерть. Увидев меня, а за мной чужих, она сделала шаг назад.

И тут пожилой Ростовцев, обойдя меня, выступил вперед. Его глаза вытаращились.

— Настя! — рявкнул он, и в голосе его была не столько радость, сколько злость. — Довольно дурачиться! Хватит притворяться! Домой, сию минуту!

А Кирьянов, с мерзкой, торжествующей ухмылкой, шагнул к ней.

— Что, голубка, нагулялась? Мы думали, в реке утонула, а она по лесам шляться изволила? Кончай комедию, пора домой, под венец.

Лиза смотрела на них, и на ее лице не было ни капли узнавания. Только нарастающий, животный ужас. Она отпрянула, наткнулась на стул.

— Я… я не знаю вас, — выдохнула она, голос дрожал, но был чистым, без фальши. — Я не Настя. Я — Лиза.

— Врешь! — загремел Ростовцев. — Я тебя, дуру, восемнадцать лет растил! Отца не узнаешь⁈ Глаза открой!

— Я не знаю вас! — крикнула она уже громко, отчаянно, и ее взгляд в панике метнулся ко мне. Она оттолкнула стул и буквально бросилась ко мне, вцепилась в рукав моего тулупа, прижалась. — Николай Сергеевич, я не знаю их! Вы же знаете… Я — Лиза! Я не она!