Она дрожала, как в лихорадке. Я почувствовал, как что-то внутри рвется на части. Желание заткнуть рот этому наглому поручику, вышвырнуть их всех вон боролось с холодным расчетом. Но ее страх был настоящим. Она не лгала. Она их не помнила.

— Видите? — сказал я, прикрывая ее слегка собой. Моя рука сама легла ей на плечо, чувствуя под пальцами дрожь. — Она вас не узнает. Памяти нет. Вы ошибаетесь.

— Памяти нет! — передразнил Кирьянов злобно. — Удобно, не правда ли? Сбежала от жениха, нашла себе другого покровителя, и, ах, память потеряла! Классика!

Его слова ударили по мне, как пощечина. Но больнее было другое. Смотря на Лизу, на ее абсолютную, неподдельную растерянность и ужас, я вдруг с леденящей ясностью понял: а что, если это правда? Что если она и есть эта Анастасия? Эта беглая невеста. И все эти дни… ее знания, ее странности… были просто частью другой жизни, от которой она сбежала?

Мысль обожгла, как раскаленное железо. Нет. Не может быть. Моя Лиза — не та испуганная девочка. Она сильная. Упрямая. Умная.

— Она не ваша, — сказал я тихо, но так, что в наступившей тишине слова прозвучали на весь зал. — Она здесь нашла приют. И пока ее память не вернется, здесь и останется. Под моей защитой.

Ростовцев побагровел еще сильнее.

— Это что же, по-твоему, умыкание⁈ Я отец! Я полицию привез! Я ее силой заберу!

— Попробуй, — вышел из тени Анисим Иванович. Он стоял в дверях кухни, и в руках у него была не бумага, а тяжелый чугунный утюг. — Только попробуй, сударь, в барском доме силу применять.

Напряжение нарастало, вот-вот готовое взорваться потасовкой. Урядник забеспокоился.

— Господа, господа! Тише! Может, барышня и впрямь не помнит… Но установить личность надо. Описание сходное. Молодая, светловолосая, глаза серые…

— А сейчас вы видите перед собой другого человека. И имя у нее — Лиза, — резко оборвал я его. — И пока она сама не скажет иного, она остается здесь. А вы… можете подавать официальное прошение. Через суд. Со всеми доказательствами. А сейчас прошу покинуть мой дом. И мой двор.

Я смотрел им в глаза, чувствуя, как Лизонька прижимается ко мне, и ее тихое, прерывистое дыхание было единственным, что меня держало. Я не отдам. Не дам им сломать этот хрупкий, едва зародившийся мир. Не дам забрать ее туда, откуда она, судя по всему, бежала, даже ценой потери памяти.

Кирьянов что-то прошипел, его рука дрогнула у эфеса шашки. Но тут же опустилась. Он был не дурак, чтобы лезть в драку в чужом поместье, где каждый мужик на стороне барина.

— Это не конец, Каменев, — сквозь зубы сказал он. — Это только начало. Она моя. По закону и по договору. И вы это узнаете.

— Узнаем, — кивнул я, не отводя взгляда. — А теперь — вон.

Они ушли. Нехотя, с угрозами и руганью. Факелы удалились во тьму, топот копыт затих. Дверь закрылась. В доме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Лизы и бешеным стуком моего собственного сердца.

Она медленно разжала пальцы, впившиеся в мой рукав, и отступила на шаг. Лицо было мокрым от слез, глаза огромные, полные немого вопроса и страха.

— Кто они? — прошептала она. — Почему они говорят, что я… она?

Я посмотрел на нее: на эту загадку, которая внезапно обросла острыми, опасными гранями. И почувствовал не страх, а яростное, всепоглощающее желание защитить. Что бы ни было в ее прошлом.

— Не знаю, Лизонька, — честно сказал я. — Но теперь это и моя проблема. А значит, будем разбираться. Вместе.

И впервые за весь этот кошмарный вечер что-то внутри дрогнуло и выпрямилось. Не отдам. Будь что будет.

(Лиза)

Дверь захлопнулась. Звук был глухим, окончательным, словно отсекал нас от того кошмара, что только что бушевал на пороге. Но тишина, воцарившаяся в столовой, оказалась хуже любого шума: густой, звенящей, полной невысказанных вопросов. Факельный свет за окном удалялся, растворяясь в зимней тьме, но его отблески, казалось, навсегда впились в стены и в мою кожу.

Я все еще держалась за рукав его тулупа, чувствуя, как пальцы затекли и закоченели. Дрожь, начавшаяся изнутри, мелкая, неконтролируемая, пробегала по всему телу.

Настя. Анастасия Ростовцева.

Имя висело в воздухе, чужое и тяжелое, как камень на шее. Оно было ключом, которого я так жаждала, но теперь, когда он оказался у меня в руках, я боялась повернуть его. Что откроется за дверью моего прошлого? Ужас в глазах того офицера, злоба в голосе седого барина-«отца»… Радости встречи не было. Были обвинения, презрение, обладание.

Я медленно разжала пальцы и отступила. Николай Сергеевич обернулся ко мне. Его лицо было бледным, черты заострились, но в глазах не было ни тени сомнения или отторжения. Только сосредоточенность и та самая стальная решимость, которую я видела, когда он руководил спасением ягнят.

— Ну вот, — сказал он первым, и его голос, низкий и слегка хриплый от недавней перепалки, прозвучал в тишине удивительно спокойно. — Теперь ты знаешь, как минимум, одно из своих имен.

— Это не мое имя, — выдохнула я, и слова сорвались тихо и отчаянно. — Я его не помню. Я не чувствую… Я — Лиза. Только Лиза. Они… они смотрели на меня, как на вещь. Как на сбежавшую собственность.

Он сделал шаг ко мне, но не коснулся. Его взгляд был прямым, честным.

— Слушай меня внимательно, — начал он, и каждое слово ложилось весомо, будто высекалось на камне. — Пока ты сама не скажешь иное, пока твоя память не вернется и не подтвердит их слова, ты здесь — Лиза. Ты под моей защитой. Я не отдам тебя им. Ни под каким предлогом.

Чувство благодарности накатило горячей волной, но тут же утонуло в ледяном страхе.

— Но они вернутся, — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло. — С полицией, с судом. Я… я ставлю под удар вас, ваше хозяйство, вашу репутацию. Вы только-только… Я только-только… — голос сорвался. Я имела в виду теплицу, ягнят, наше хрупкое перемирие.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Мою репутацию? Лизонька, я уже давно «чудак» в глазах соседей, и тот факт, что в добавок к этому я держу в доме диковинную барышню и овец в оранжерее, хуже мне не сделает. Пусть приходят. У меня свои рычаги, свои связи в уезде. А твоя задача сейчас — не паниковать. Твоя задача — жить и работать. Потому что твоя работа — единственное, что доказывает, кто ты здесь и сейчас. Не Анастасия, сбежавшая от жениха, а Лиза, которая строит будущее этого имения.

Адреналин начал отступать, и я вдруг с ужасом вспомнила.

— Вы… вы же еще не оправились как следует. А тут этот мороз, этот стресс… Нужно прополоскать горло, нужно…

Он прервал меня, мягко, но твердо. Его рука поднялась, и большой палец осторожно смахнул слезу, застывшую у меня на щеке. Прикосновение было теплым, неожиданным, от него по всему телу пробежали мурашки.

— Какая же ты невероятная, — сказал он тихо, почти про себя. — В такую минуту думаешь не о себе, а о моем горле.

Его взгляд смягчился.

— Все в порядке. А теперь марш наверх. В свою комнату. Тебе нужен отдых. Приказ, Лизонька.

Он не дал возразить, легким движением направляя меня к дверям. Я покорно пошла, чувствуя, как его прикосновение и слова создают вокруг меня невидимый, но прочный кокон. В коридоре мы молча разошлись: он в кабинет, я наверх.

В своей комнате я не зажгла лампу. Лунный свет, пробивающийся сквозь морозные узоры на окне, отбрасывал призрачные тени. Мне казалось, что за окном кто-то есть. Что они не уехали, а наблюдают. Я не раздевалась, только скинула чуни и, не снимая даже теплого платья, легла на кровать поверх одеяла.

Усталость — физическая, эмоциональная — накрыла с головой. Сознание уплывало, сопротивляясь, но тело требовало своего.

Сначала было ощущение руки. Большой, с короткими толстыми пальцами, сжимающей мое запястье так, что кости хрустели. Не любящие объятия, а хватка. Сильная, почти болезненная. Потом лицо, красное от гнева, склоненное над столом с какими-то бумагами. Голос, как удар грома: «Ты будешь слушаться! Твой долг — устроить судьбу!».