— Вот тут, бывало, лук-севок хранили… А здесь репку… — бормотал он.

Мы перебрали несколько сундуков, нашли пару мешков с подозрительно сморщенным луком-пореем и связки каких-то корешков, которые Фомич с сомнением определил как «хрен, али что».

Клубники не было. Отчаяние начало потихоньку подползать к горлу. Что, если ничего нет? Мой «деловой пакт» лопнет, не успев начаться.

— В садовом амбаре больше ничего нет, — хмуро подвел итог Фомич, вытирая пот со лба.

— Там одни лопаты да вилы. Разве что… — Он замер, и его помятое лицо скривилось в мучительной попытке что-то выудить из памяти. — Эк, голова-решето… Будто вертится на языке…

— Что вертится, Фомич? — мягко подтолкнула я.

— Да вот, покойный барин, отец нынешнего… — старик тыкал пальцем в висок, будто стучался в заевшую дверь. — Перед самой-то кончиной, это осенью… Подозвал меня, говорит: «Фомич, отбери ты мне усов от той клубники, что второй урожай дала. Самые сильные. Прикопай в старом амбаре, в левом углу, под самой стеной. Я весной эксперимент проведу». Ну, я отобрал, прикопал, как велел. А потом… хозяин-то наш, горемыка, вскорости Богу душу отдал. Похороны, суета… Николай Сергеич в делах по уши, не до ягод. Я-то… я и запамятовал, прости Господи. Совсем вылетело из головы.

Во мне вспыхнула надежда, острая и жгучая.

— Старый амбар? Тот, что у сада? Вы точно помните, левый угол?

— Как не помнить! — оживился Фомич, и в его глазах мелькнула уверенность. — Пойдем, должны быть на месте.

Старый амбар, низкий и пахнущий прелым сеном и мышами, встретил нас полумраком. В левом углу, у самой стены, лежала груда всякого хлама: пустые мешки, сломанные грабли, свернутая ржавая сетка. И прямо посередине этого беспорядка, плотно придвинутый к стене, стоял большой, дубовый, обитый железными полосами сундук. Он выглядел здесь чужеродно и громоздко, как слон в курятнике.

Фомич, подойдя ближе, сплюнул с досадой.

— Да чтобы ему пусто… Сундук-то домашний, из коридора. Видать, после похорон, когда вещи перебирали да растаскивали, кто-то из дворовых его сюда закатил. Место, видишь, свободное показалось. И поставил прямиком… — он пнул сапогом в узкую щель между днищем сундука и земляным полом, — прямиком на мой прикоп. Вот так всегда. Сделаешь дело по уму, а потом какой-нибудь остолоп…

Значит, они там. Прямо под этой дубовой глыбой. Мое сердце заколотилось, смешав нетерпение с раздражением.

— Нужно сдвинуть, — сказала я твердо, уже скидывая с плеч неудобный плащ.

Фомич фыркнул и посмотрел на меня с укоризной.

— Ты-то с чего? Место своё знай, барышня. Не бабское это дело сундуки ворочать. Я сам, может, справлюсь.

— Вдвоем быстрее и безопаснее, — парировала я, подходя к противоположной стороне. — А то сорвете спину в одиночку, и кто мне тогда помогать будет?

Он что-то неодобрительно пробурчал про «неслыханное дело» и «барин бы только не увидел», но, видя мою решимость, плюхнулся рядом, ухватившись за массивную железную оковку.

— Ладно уж, раз такая прыткая… Только не ори потом, что палец прищемила. Держись крепче. Тяжеленный, пудов на пять, не меньше.

Мы ухватились за холодное железо, впились ногами в земляной пол. Сундук не думал поддаваться.

— Ну, раз уж взялась… — процедил сквозь зубы Фомич. — Раз-два, взяли!

Мы рванули. Сундук с противным скрежетом сдвинулся на пару вершков. И в этот момент раздался приглушенный, но очень выразительный стон. Фомич отпрянул, втянув воздух сквозь зубы, и схватился за ладонь.

(Лиза)

В темном свете лампы я увидела, как из его кожи торчит огромная, грубая щепа, размером с палец. Кровь, темная и густая, уже сочилась вокруг, заливая грязь и занозу.

— А-а-а, чтоб те… — зашипел старик, бледнея. Его лицо исказила гримаса боли и злости. Он инстинктивно прижал окровавленную ладонь к животу.

Первая мысль была абсолютно идиотской: «Ну вот, отлично. Мой первый деловой день, и я уже калечу персонал». Но паника длилась ровно две секунды. Потом включилось что-то другое. Холодное, четкое. Как будто я не в пыльной кладовке начала XX века, а в своей лаборатории, где случилась стандартная внештатная ситуация.

Первое правило: эвакуировать пострадавшего из опасной или неподходящей среды. Я не медик. Но любой агроном, хоть раз поработавший в поле или в теплице, знает базовые вещи: как остановить кровь, обработать рану и не дать развиться заражению. Жизнь научила.

— Держитесь, Фомич. Не давите на рану. Идем в дом, там свет и все под рукой, — сказала я твердо, легонько подталкивая его под локоть здоровой руки, направляя к выходу из кладовки. — Не задерживайтесь тут в пыли.

Он, скривившись от боли, но твёрдо стоя на ногах, отмахнулся.

— Да отстань, не маленький! Сам дойду. Руку-то поранил, а не ноги отшиб.

— И отлично. Тогда идем быстрее, — не стала спорить я, понимая, что его упрямство — хороший знак. Главное вывести его отсюда и взять процесс под контроль.

— Пелагея! — крикнула я, едва мы вышли из амбара на свежий морозный воздух и добрались до дома. Голос прозвучал звеняще и властно. — Срочно! Кипятку, чистого полотна и самого крепкого, что есть: водка, спирт! В кухню!

Он шел рядом, зажав раненую ладонь в кулак здоровой руки и что-то негромко бормоча себе под нос проклятия в адрес сундука, щеп и вообще всей этой затеи. Я шагала чуть впереди, на ходу составляя в голове план действий.

Мы вошли в теплые, пропахшие пищей и дымом сени. Фомич, без лишних слов, опустился на лавку у двери в кухню, где свет из-под притворенной двери падал ровной полосой. Лицо его было серым от напряжения, но глаза горели яростью и обидой.

— Вот, уселся. Довольна? — буркнул он.

Прибежала Пелагея, неся миску с парящей водой и кусок грубого, но чистого полотна. За ней, округлив глаза, мялась Анюта с бутылью.

— Хлебное вино, ядреное, — сказала Пелагея, и в ее взгляде читался уже не просто испуг, а что-то вроде азарта перед лицом общей беды.

— Света! Побольше света сюда! — скомандовала я, и Анюта бросилась ставить на стол еще одну лампу.

Теперь, при хорошем освещении, я смогла как следует осмотреть рану. Щепа вошла глубоко, рядом с большим пальцем, и была вся в зазубринах и старой грязи. Сепсис. В этих условиях, без антибиотиков… Мысль была леденящей. Но отступать было некуда.

— Пелагея, нож! Чистый, острый, и еще кусок полотна!

Пелагея, не спрашивая, метнулась к столу и вернулась с небольшим, но отточенным кухонным ножом. Я взяла его за лезвие, обернутое в чистый край холста, который она тут же сунула мне в руку, и несколько раз энергично протерла клинок тканью, смоченной в хлебном вине. Спирт выжжет хоть что-то, надеялась я. Не идеальная стерилизация, но вода кипятилась, нож был чистым в бытовом смысле, это уже что-то.

— Держите его крепче, — скомандовала я, уже моя собственные руки в принесенной воде. — Фомич, слушайте. Смотрите вон на ту трещину в потолке. Дышите глубже. Ровно.

Он уставился в указанную точку, скрипя зубами, но дыхание его постепенно выравнивалось.

— Сейчас будет больно. Один раз. Глубокий вдох.

Он кивнул, стиснув зубами. Я аккуратно, но быстро кончиком обработанного ножа рассекла кожу вдоль занозы, чтобы легче было извлечь. Старик аж подпрыгнул, но не закричал. Потом, бросив нож в сторону и снова протерев руки, я ухватилась за торчащий конец щепы чистыми (насколько это было возможно) пальцами и, равномерно потянув, вытащила ее. Длинную, грязную, с волокнами.

Фомич выдохнул со стоном. Я тут же залила рану хлебным вином, он взвыл уже по-настоящему, быстро промыла кипяченой водой и туго перевязала чистым полотном, сделав давящую повязку.

— Все, — сказала я, отступая на шаг. Руки у меня слегка дрожали, но голос был спокоен. — Теперь, Пелагея, слушайте внимательно. Менять повязку нужно каждый день. Перед этим необходимо вымыть руки, ошпарить кипятком тряпицу. Следите за рукой. Если появится сильный жар, краснота пойдет выше, опухоль, или он начнет бредить, сразу ко мне или к барину. Поняли?