Из глубины памяти всплыли обрывки знаний: гипотермия, согревание, важность сухости. Я не ветеринар. Я агроном. Но жизнь — она везде жизнь. Принципы те же: тепло, влажность, питание.

— Вот так, — сказала я громко, чтобы слышали все вокруг. — Растирать, но не давить. Согревать дыханием. Главное — отогреть середину, грудку.

Я сама дышала на крошечную мордочку, растирала лапки. И вдруг слабый, жалобный звук. Потом дрожь. Потом он зашевелился.

— Живой! — выдохнула я, и голос мой сорвался. Я передала его Пелагее, которая уже обкладывала других ягнят теплыми тряпками. — Держите, заверните, согревайте.

Работа закипела. Мы создали импровизированный родильный дом под стеклянной крышей. Николай Сергеевич не лез, он стоял у двери, отдавая короткие приказы, его лицо было непроницаемым, но глаза следили за каждым движением. Он видел, как мужики, сначала нехотя, потом все азартнее, растирали ягнят, как Пелагея и Анюта хлопотали вокруг овцематки, поила ее теплой водой с отрубями.

В теплице стало тесно, пахло сырой шерстью, молоком, жизнью и навозом. Мой укроп, наверное, в шоке. Но это было неважно.

Через час худшее, казалось, миновало. Три самых слабых ягненка, которых мы сочли погибшими, ожили. Они пищали, неуверенно тычась мордочками в вымя матери. Овцематка, согревшись, начали беспокоиться о потомстве. Влажный, теплый воздух был наполнен теперь не только запахом земли, но и гулом жизни: тихим блеянием, сопением, шорохом соломы.

Я отступила к стене, вытирая пот со лба. Руки дрожали от напряжения. Я посмотрела на свою грядку: она была в полном порядке, лишь немного затоптана у края. Ничего. Вырастет.

Николай Сергеевич подошел ко мне. Он молча смотрел на эту странную картину: под стеклянным небом, среди зимней стужи, копошилось спасенное стадо. Потом перевел взгляд на меня.

— Троих отвоевали, — сказал он просто. — Из пяти безнадежных.

Я кивнула, не находя слов. Просто кивнула.

— Ты, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только я, — сегодня спасла не только ягнят. Ты спасла мне… очень многое.

В его голосе не было пафоса. Была констатация. И благодарность. Настоящая, без подвоха.

Он обернулся к Анисиму Ивановичу, который смотрел на все это с каменным лицом, но в глазах его уже не было прежнего скепсиса.

— Оставляем их здесь, — сказал барин. — Пока не окрепнут. Держим печь в тепле, но не жарим. Смена у тепла постоянная. Лизонька руководит. Все ее указания как мои. Понятно?

— Понятно, барин, — глухо ответил управляющий. И кивнул мне. Коротко, по-деловому.

Николай Сергеевич на мгновение задержал на мне взгляд: короткий, оценивающий, будто проверяя, выдержу ли я груз этого «руководства». Потом резко повернулся к остальным, замершим в дверях.

— Анисим и остальные, за мной. В овчарню. И в конюшню, — его голос, хриплый от усталости, прозвучал с новой, стальной силой. — Будем утеплять, что можем. Досыпать солому до потолка. Коней под попоны, всех, до одного. И чтоб до утра печи там не угасали. Никто не спит. Работаем, пока мороз не отступит.

Это был организованный отход войск на новый рубеж обороны. Мужики, еще минуту назад охавшие над ягнятами, посерьезнели, перекинулись взглядами и потянулись за тулупами. Анисим Иванович, кивнув в мою сторону уже без тени сомнения, двинулся за барином.

Дверь скрипнула, выпустив в ночь клубы пара и решительные силуэты, и захлопнулась. Снаружи сразу послышались отрывистые команды, скрип снега под валенками, удаляющиеся голоса.

В теплице воцарилась внезапная, звенящая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи, сопением овцы и тихим поскуливанием ягнят. Да собственным сердцебиением где-то в горле.

Я осталась одна. Ну, или почти одна. Только дежурный — молодой пастушок Игнат, тот самый, что прибегал с новостью, — остался сидеть в углу на чурбаке, ссутулившись, но настороженно, готовый в любой миг подбросить дров в печь. Он смотрел на меня исподлобья, в его глазах читался и остаточный испуг, и робкое любопытство.

Вот оно, «руководство». Весь усадебный мир замер в ожидании рассвета и отпора стуже, а мне выпало сторожить этот хрупкий, теплый островок жизни посреди ледяного моря. Ответственность легла на плечи тихо, но неотвратимо, как снег на стеклянную крышу.

Я подошла к своей грядке, поправила землю у края, где прошелся чей-то валенок. Потом обернулась. Это было уже не баловство. Не эксперимент. Это было дело. Настоящее, тяжелое, пахнущее жизнью и смертью. И я, невольно, стала его частью.

Где-то там, во тьме, маячила проблема по имени Никита. Где-то там ждала своей очереди моя клубника. Но сейчас, в этой стеклянной крепости посреди лютого мороза, было тихо и тепло. И пахло надеждой.

Сильнее навоза.

(Лиза)

Сказать, что после ночного аврала с ягнятами я чувствовала себя бодрой и свежей — значит соврать. Чувствовала я себя как выжатый лимон, который еще и проехался по стиральной доске. Но внутри горела маленькая, упрямая свечка: получилось. Не все, конечно, но… А главное, Николай Сергеевич сказал то самое «спасибо». Не «спасибо, Лизонька», а «ты спасла мне очень многое». Разница, скажу я вам, колоссальная.

Утром я вошла в столовую, ожидая увидеть барина за завтраком: усталого, но довольного. Вместо этого стол был пуст, а из кабинета доносился глухой, надсадный кашель. Не просто покашливание, а такой, от которого, кажется, легкие выворачивает наизнанку.

«Ну конечно, — мысленно хлопнула себя по лбу. — Герой. Носился в тулупе, почти на голое тело, спасал хозяйство, а теперь сам на ладан дышит».

Пелагея, расставляющая посуду, встретила мой вопросительный взгляд тяжелым вздохом.

— Барин-то наш, упрямец, — проговорила она, качая головой. — Говорила ему: «Оденься, Николай Сергеич, мороз лютый!» А он: «Пустяки, няня». А теперь вот пустяки-то и вышли боком. Температура поднялась, кашель… Самовар ему в кабинет понесла, медом с малиной напоила, но не помогает. Горчичники поставила, тоже толку мало. Кашляет да кашляет, бедный.

«Горчичники при температуре — не лучшая идея», — промелькнуло у меня в голове. Но говорить это вслух не стала. Нужно было действовать.

— Где у вас травы хранятся? — спросила я, уже направляясь к кухне. — Покажите все, что есть. И мед. И уксус.

На кухне Мавра, красная от жара печи, кивнула на темный угол рядом с печью. Там, связанные в аккуратные пучки и подвешенные к балке, сушились травы: мята, ромашка, зверобой. А на полке стояли берестяные туески, подписанные корявым почерком: «Чабрец», «Шалфей», «Липа». Никаких волшебных мешочков с готовыми сборами: все нужно было составлять самой. Что ж, даже лучше.

Я быстро отсыпала в глиняный горшочек чабреца, шалфея, добавила щепотку липового цвета. Рядом, в буфете, нашла крынку с медом: густым, темным, пахнущим липой. Уксус, крепкий и кислый, стоял в большом глиняном кувшине в кладовой. Его я пока отложила в сторону.

Заварив сбор крутым кипятком, я накрыла его полотенцем, чтобы настоялся, и обернулась к Мавре. В дверях кухни уже стояла Пелагея, прислушиваясь к кашлю, доносящемуся из кабинета.

— Мавра, нужно сварить бульон, — сказала я четко, отдавая распоряжение. — Но не просто так. Возьмите самую старую курицу, ту, что уже несется плохо. И коренья: морковь, лук, петрушку, что есть.

— Старую? — не поняла кухарка. — Она же жесткая, барышня.

— Именно поэтому, — пояснила я, ловя на себе пристальный взгляд Пелагеи. — В старой птице больше жил, сухожилий. При долгой варке они дают крепость. Такой бульон — не просто еда.

«Еврейский пенициллин», — мелькнуло у меня в голове призраком из другой жизни. Название, которое я где-то читала, точное и безжалостное. Но здесь, сейчас, оно было лишь тихим эхом забытой науки.

— Он как лекарство: силы дает, воспаление внутри унимает, горло смягчает, — продолжила я уже вслух, возвращаясь в реальность кухни, пропахшей дымом и хлебом. — Варите долго, часа три-четыре, чтобы бульон стал густым, почти как холодец… студень, — поправила я себя, подбирая привычное для них слово. — Без соли. Понятно?