Мавра перевела взгляд на Пелагею. Та, помолчав, кивнула.

— Дельно, — сказала она негромко. — Слушай Лизоньку, Мавра. Делай как говорит.

— Поняла, барышня. Для навару — старая птица, будет вам самый крепкий, наваристый бульон.

Я почувствовала, как что-то внутри меня разжимается: крошечный шаг к доверию. Взяла поднос с заваренным чаем и медом.

— Пока настой отнесу, — сказала я уже спокойнее, направляясь к кабинету. — А потом накормим барина не малиной с вареньем, а настоящим лечебным питьем.

Кабинет был погружен в полумрак. Николай Сергеевич сидел за столом, упершись лбом в ладонь. Другая рука сжимала платок. При моем входе он поднял голову, и я увидела нездоровый жар на скулах, воспаленные глаза и ту самую усталую упрямую решимость «досидеть до конца».

— Опять спасать собралась? — хрипло бросил он, и его тут же скрутил новый приступ кашля.

— На этот раз, вас от вас же самих, — ответила я твердо, ставя чашку перед ним. — Пейте. Чабрец, шалфей, липа. С медом будет легче. И немедленно в постель.

Он усмехнулся, беззвучно, лишь тронув уголки губ.

— Дела не ждут, Лизонька. Бумаги…

— Бумаги подождут. А вот ослабленные легкие — главная мишень для воспаления, — перебила я его, глядя прямо в глаза. Голос звучал, как мне хотелось верить, строго и без возражений, как с непослушным ребенком. — Два дня постельного режима. Минимум. Иначе к весне хозяйством будет некому управлять.

Мелькнула мысль о его рано умерших родителях. Может, и они вот так же, из-за пустяковой, но запущенной хвори? От этой мысли стало холодно не по-зимнему.

Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором боролись раздражение, усталость и что-то еще. Потом махнул рукой: сдаюсь. Взял чашку и маленькими глотками выпил травяной настой.

— Командуешь… — прохрипел он, но встал и, слегка пошатываясь, направился в свою спальню.

Я выдохнула. Первый рубеж взят.

Пока он, покорный, укладывался, я вышла и стала отдавать распоряжения: четко, без суеты, будто делала это всю жизнь.

— Пелагея, чистые сорочки приготовьте. Будет потеть, менять надо часто.

— Анютка, сбегай, принеси кувшин с уксусом, таз и самую мягкую льняную тряпицу.

Пока служанка суетилась, я вернулась в спальню с глубокой глиняной миской, наполненной чистой водой, и поставила ее на тумбочку у печки.

— Это еще зачем? — спросил Николай Сергеевич, уже укрывшись до подбородка. Голос был хриплым, но в нем проснулось привычное любопытство.

— Влажность, — коротко объяснила я. — Сухой воздух сушит слизистую, кашель становится дерущим. Вода будет испаряться, и воздух увлажнится. Это как мазь для дыхательных путей.

В дверях зашуршала юбка: это Анюта вносила таз и кувшин. Я взяла у нее все необходимое, велела подождать в коридоре, и закрыла дверь.

— Теперь нужно жар сбить, — сказала я, наливая в таз холодной воды и добавляя туда добрую порцию крепкого винного уксуса. — Обтирание. Уксус с водой.

Он молча кивнул, закрыв глаза. Спорить сил уже не оставалось.

Я смочила в прохладном растворе мягкую ткань, отжала и, сделав глубокий вдох, прикоснулась к его коже. Сначала ко лбу, потом к вискам, к шее. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Под пальцами я чувствовала напряженные мышцы и учащенный пульс.

Затем, собрав всю свою волю, я расстегнула верхние пуговицы его ночной рубахи. Сердце вдруг заколотилось где-то в горле, предательски громко.

«Глупости, — резко одернула я себя. — Обычная процедура. Медицинская помощь. Ничего больше».

Но когда тряпица скользнула по его груди, а мой взгляд невольно упал на линию ключиц, на сильную шею и смуглую кожу, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. И тут же поймала на себе его взгляд.

Он не спал. Он смотрел на меня. Не болезненно-туманным, а тем самым, привычно-внимательным, изучающим взглядом, в котором теперь читалось что-то новое: недоверие смешалось с усталой покорностью, а где-то в глубине теплилось нечто, от чего у меня окончательно вспыхнули щеки.

Я опустила глаза и сосредоточилась на движениях тряпки, стараясь дышать ровно.

Только бы он ничего не заметил. Только бы не подумал…

— Спасибо, — тихо сказал он, когда я закончила и натянула на него одеяло. Голос его был уже менее хриплым, а веки тяжело наливались сном.

— Спите, — выдохнула я. — Я скоро вернусь.

Весь день выстроился в странный, но четкий ритм, будто я дирижировала невидимым оркестром из болезней, трав и растущих побегов.

Пока на печи в большом горшке начинал томиться бульон, я занялась витаминами. В кладовой нашла кадку с мочеными антоновскими яблоками. Отобрала несколько самых мягких, очистила от кожицы, размяла деревянной толкушкой в однородное пюре и слегка подогрела на краю печи.

— Это зачем, Лизонька? — спросила Пелагея, наблюдая за моими манипуляциями. — Кашу бы лучше, или кисель.

— В яблоках, особенно в таких, кислота особенная, — объяснила я, перекладывая пюре в маленькую мисочку. — Она живот не крутит, и силы изнутри поднимает. Как… ну, как удобрение для ослабленной земли. Барину нужно не просто наесться, а восстановить то, что болезнь выжгла.

Пелагея задумалась, протерла руки о фартук.

— Матушка его, покойная Анна Петровна, царство ей небесное, тоже прихворнет бывало, шиповником отпаивала, — сказала она негромко, и в ее голосе впервые зазвучала не проверка, а воспоминание. — Говорила: «Солнышко в ягодах заключено, оно и гонит хворь». Ты, я смотрю, в ту же сторону мыслишь.

Это «ты» вместо прежнего «барышня» прозвучало как тихое, но весомое признание. Я лишь кивнула, не доверяя своему голосу, и понесла пюре наверх.

Николай Сергеевич, ослабленный, но уже без лихорадочного блеска в глазах, покорно принимал все, что я приносила: травяной чай, ложку за ложкой яблочного пюре.

— Кисло, — буркнул он, но съел.

— Самое сильное лекарство иногда выглядит как обычная еда, — улыбнулась я, наблюдая как он ест.

Он промолчал, но его взгляд, тяжелый и внимательный, следовал за мной, пока я ставила на тумбочку свежую воду для питья или поправляла миску для испарения. В тот момент, когда я наклонялась, чтобы проверить, не жарко ли ему, наши взгляды встречались. И снова то самое, смущающее, слишком пристальное внимание. Я отвернулась, словно обожглась, и принялась собирать пустую посуду, чувствуя, как горит лицо.

Между этими визитами я не забывала о теплице. Я сбегала туда дважды, как на глоток свежего воздуха. Игнат, сидя на чурбаке, степенно докладывал:

— Все в порядке, барышня. Ягнята резвятся, матка жует. Температура держится.

Степан, не отрываясь от работы, кивал на новые грядки, точь-в-точь повторявшие конструкцию первой:

— К завтрему все будет готово. Землю, как вы говорили, пропарим.

А я, сняв верхний платок и засучив рукава, погружала руки в прохладный, живой грунт, рассаживая усы клубники. Это был мой якорь. Пока корни цепляются за землю, пока растет зелень, все в порядке. Мир на своих местах.

Позже, уже в сумерках, я стояла в дверях теплицы и смотрела, как в доме зажигается огонь в его окне. Там, за стеклом, он пил бульон, который сварила Мавра по моему наказу. Там он засыпал под шорох дров в печи и запах трав. А здесь, под стеклянной крышей, спали ягнята и укоренялись в теплой земле усы клубники.

Вечером, когда я снова зашла к нему, температура заметно спала. Он лежал, глядя в потолок, и кашель теперь был не сухим, а глубоким, влажным.

— Я принесла вам полоскание. Вот отвар ромашки.

— Полоскание? — он брезгливо поморщился. — Это бабье…

— Инфекция начинается в горле, — не отступила я. — Если ее смыть, она не опустится в грудь. Или хотите, чтобы кашель еще месяц длился?

Он вздохнул, но взял кружку с отваром с видом великомученика. Я в это время насыпала в его носки сухой горчицы.

— На ночь. На икры. Греет, но не жжет как горчичники.

— Спасибо тебе, Лизонька, — в голосе уже слышалась усталая покорность и даже, черт побери, намек на благодарность. Ни один мужчина, в каком бы веке ни жил, не желает лечиться. Как дети малые, ей-богу.