— После полоскания спать, — сказала я просто. — Завтра продолжим.

Выйдя из комнаты, я прислонилась к прохладной стене коридора. Откуда во мне эта уверенность? Эта способность командовать? Наверное, от страха. Страха потерять этот островок безопасности, этого строгого, но справедливого человека, который стал для меня и спасителем, и… чем-то большим, в чем я боялась себе признаться даже мысленно.

Пелагея, проходя мимо с охапкой белья, кивнула мне с одобрением:

— Молодец, Лизонька-травник. Вижу, дело знаешь. Барин-то наш тебе доверяет, это редкость.

«Лизонька-травник». Звучало уже не как прозвище для диковинки, а почти как должность. Почти как «своя».

А впереди был завтрашний день. И в моих планах на него значились паровая ингаляция, луково-медовый сироп и, если Николай Сергеевич окончательно встанет на ноги, баня. Нужно было выгнать хворь из него до последней былинки.

В теплице, под стеклянной крышей, тихо сопели ягнята и зеленели первые ниточки укропа. Здесь жизнь брала свое, несмотря на зиму. И здесь, в этом доме, что-то неуловимо менялось. Менялось и во мне самой.

(Лиза)

Утро после лечебного десанта встретило меня легкой паникой. Не той, что сжимает горло, а той, что щекочет под ложечкой, когда понимаешь: вчера ты не только обтирала уксусом грудь барина, но и ловила на себе его странный, слишком внимательный взгляд. Как теперь спускаться вниз? С каким лицом? «С добрым утром, Николай Сергеич! Как самочувствие? А вам пуговицы обратно застегнуть?» Блеск. Просто гениальный вариант. Нет, так нельзя, Лиза, соберись.

Я привела себя в порядок, надела то самое синее шерстяное платье — уже почти свое, привычное — и пошла на разведку. Не к нему, конечно. Сначала найти Пелагею.

Нянька оказалась в столовой, раскладывала по полкам в буфете чистую посуду. Увидев меня, не вздохнула, не нахмурилась, а просто кивнула: деловито, почти по-свойски.

— Как барин? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. Не «Как он?», а именно «Как барин?». Большая разница, Лиза, молодец. Прямо дипломат.

— Жар спал, — сообщила Пелагея, и в ее голосе прозвучало неприкрытое облегчение. — Ночью почти не кашлял. Сейчас дремлет в кресле, в кабинете, после горячего чая, — она сделала паузу, посмотрела на меня прямо. — Спасибо тебе. Твои травы да бульон знатное дело сделали.

Это «спасибо тебе» прозвучало так просто и тепло, что я на мгновение растерялась. Я теперь не просто диковинка. Я — человек, который может быть полезен. Которому доверяют. Внутри что-то тихо и радостно екнуло.

— Кризис миновал, — констатировала я, уже переходя к следующему пункту плана. — Но болезнь могла в костях засесть. Нужно добить.

— Чем же? — Пелагея насторожилась.

— Паром. Настоящим. Баня у вас в усадьбе есть?

Лицо няньки прояснилось.

— Как же, есть, конечно. Вон та, что с трубой, за конюшней. Мы по субботам топим, дворовые. Барину когда понадобится либо гости будут.

— Значит, пора, — сказала я решительно. — Распорядитесь, Пелагея, чтобы баню растопили, как следует. Для барина. Да пропарили его хорошенько.

Она кивнула, без споров. Мой авторитет «Лизоньки-травника» явно пошел в рост. Пока она ушла отдавать приказания, я отправилась на кухню: готовить снадобья целебные.

Мавра возилась у печи. Увидев меня, улыбнулась робко, но искренне.

— Бульон, барышня, как вы велели, всю ночь томился. Настоявшийся, студенистый.

— Отлично, он еще понадобится сегодня, — похвалила я. — А теперь сделаем сироп. Лук у вас есть? И мед, самый густой.

Пока Мавра приносила из кладовой лук и глиняный горшок с темным, пахучим медом, я принялась за работу. Острым ножом нашинковала крупную луковицу тонкими полукольцами. Запах едкий, щипал глаза.

«Вот так агроном, — подумала я с иронией. — Вместо того чтобы селекцией заниматься, луковый сироп варю. Но что поделаешь, инвестиция в здоровье главного акционера — тоже инвестиция».

В горшочек я уложила слой лука, щедро залила его медом, потом снова лук, снова мед. Получилась странная, липкая, золотисто-янтарная конструкция.

— Ставим в теплое место, у печи, — объяснила я Мавре, которая наблюдала с живым интересом. — Лук сок пустит, с медом смешается. Получится сироп. Противовоспалительный, смягчающий. Им и кашель лечить, и для сил после бани дать.

— Умно как, — прошептала кухарка. — Никогда не видала.

— И, Мавра, приготовьте барину на обед после бани не просто бульон. Порцию настоящего мяса, с овощами. Куриную ножку или телятину. Мужика кормить надо, силы восстанавливать.

— Будет сделано, барышня!

С глиняной чашкой с теплой водой и разведенным в ней уксусом я двинулась в кабинет. Ноги будто сами помнили дорогу, а сердце, предательское, отбивало какую-то глупую дробь. «Дело, Лиза, дело, — бубнила я про себя. — Горло полоскать, а не в романы играть».

Николай Сергеевич сидел в кресле у камина, закутанный в плед. Бледный, с синевой под глазами, но взгляд был уже ясным, без вчерашнего мутного жара. Увидев меня, он чуть шевельнулся, и… улыбнулся. Чуть-чуть.

— Опять спасать? — голос был хрипловат, но уже без той надсадной, рвущей грудь хрипоты.

— Полоскать, — поправила я, стараясь звучать строго и по-деловому. Поставила на стол чашку. — Теплая вода с уксусом. Не глотать, только прополоскать и выплюнуть. Чтобы остатки заразы в горле не засиживались.

Он кивнул, покорно, как ребенок, которого заставляют пить горькое лекарство.

— А после, — продолжала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы скрыть внезапную неловкость, — главное. Баню велела растопить. К полудню.

Он поднял бровь.

— Баню?

— Именно, — кивнула я. — Пропотеть нужно как следует, кости прогреть. Иначе хворь внутрь уйдет и до весны будете хрипеть.

Он промолчал, просто смотрел на меня тем самым изучающим взглядом, от которого вчера у меня горели щеки. А я уже мысленно видела другую картину: он, вернувшийся из бани, румяный, за обеденным столом. И я, подносящая ему ложку того самого, успевшего настояться за день луково-медового сиропа…

— Ну что ж, — он усмехнулся, подхватив чашку для полоскания. — Командуй, генерал.

Пока баню топили да барина парили, я сбегала в теплицу: проверить свой второй фронт. Воздух здесь был густым и теплым, пах теперь не только землёй и прелым навозом, но и жизнью. Игнат, дежуривший у печи, а заодно и присматривавший за ягнятами, вскочил при моем появление.

— Все как есть, барышня! Ягнята резвятся, матка жует. Температура держится.

На соломенной подстилке и впрямь копошились три мохнатых комочка, уже умело управлявшиеся с выменем. Овцематка подняла на меня спокойный, сытый взгляд. «Не так уж и плохо тут», — будто говорила она. И, глядя на аккуратные кучки свежего навоза рядом, я подумала, что это соседство даже полезное. Вон он, материал для будущих «теплых» грядок, прямо здесь производится, свеженький. Жаль только, слишком «горячий», сырой: сожжет корни. Но к весне, в компосте… Мысль о замкнутом цикле, где даже временные постояльцы приносят пользу, сильно меня порадовала.

Степан, не отрываясь от формовки очередной грядки, молча кивнул в сторону самой первой, экспериментальной.

— Гляньте-ка, барышня.

Я подошла. И замерла. На темной, рыхлой земле, точно по расчерченной мной линии, виднелись первые, бледно-зеленые, почти прозрачные петельки всходов. Укроп. Лук. Они были. Живые. Проросшие в лютую зиму под стеклянной крышей.

Во мне что-то громко щелкнуло. Победа. Маленькая, тихая, но настоящая. Не теория, не план, а осязаемый результат. Я протянула руку, едва коснулась нежных ростков кончиками пальцев.

— Вот… — прошептала я. — Вот они.

— Да уж, — пробурчал Степан, но в его голосе слышалось уважение. — Люди в людской уже говорят: «У барышни-находки в стеклянном доме трава зимой пошла». Дивятся.

Дивятся. Значит, верят. Не барышне с причудами, а человеку, который может землю разбудить посреди зимы. Я выпрямилась, смахнула со лба непослушную прядь, и улыбка сама собой расползлась по лицу. Все в порядке. Все идет по плану.