Я сделала глубокий вдох. Страх отступил, оставив после себя только чистую, почти кристальную усталость и желание покончить с этим раз и навсегда.

— Я не знаю, — сказала я просто и честно, глядя Сергею Петровичу прямо в глаза. — У меня нет ответа на этот вопрос. Я помню только свое имя. Лиза. И помню, как проснулась в снегу. Все, что было до этого, пустота. Белое поле. Может быть, я была кем-то другим. Может, моя семья где-то далеко и тоже ищет меня. А может… может, меня там и не было вовсе. То, кем я была, не важно. Потому что то, кем я стала здесь, это видно.

Я обвела рукой теплицу: грядки, ягнят, печь, термометр.

— Я не прошу вас верить на слово. Я показываю вам то, что могу сделать. Здесь и сейчас. Если кто-то придет и докажет, что я его дочь, сестра, невеста… и если я сама это вспомню, — голос мой дрогнул, но я выровняла его, — тогда будет другой разговор. А пока… пока я просто Лиза. И мое место там, где я могу приносить пользу. Где меня не проиграли в карты. Где мои знания что-то стоят.

Сергей Петрович долго смотрел на меня, его бакенбарды казались еще более седыми в сером свете из-за стекол. Потом он перевел взгляд на Николая.

— Каменев. Ты берешь на себя ответственность? И за нее, и за… возможные будущие вопросы?

Николай оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед. Его движение было твердым и окончательным.

— Без сомнений, Сергей Петрович. Я нашел ее. Я дал ей кров. И я вижу, какую пользу она приносит моему хозяйству и, смею думать, уезду в перспективе. Она создает. Пока не найдется тот, кто сможет доказать свои права на нее, и она сама эти права признает, Лиза останется здесь. Под моей ответственностью. И под моей защитой. Этого достаточно?

Предводитель поколебался еще мгновение, потом махнул рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мысли.

— Да уж, достаточно. Черт знает что за история… — Он снова взглянул на грядки, покачал головой. — Ладно. Документ о прекращении дела по иску Ростовцева составьте, Иван Кузьмич. А нам, господа, пора.

На этом все было окончательно решено. Они ушли, унося с собой остатки сомнений и оставляя нас в теплой, победной тишине, где пахло землей, навозом и будущим урожаем.

Когда дверь закрылась за последним из них, в теплице воцарилась тишина. Настоящая. Ее нарушали только ягнята, печь да мое собственное, ровное теперь дыхание.

Я обернулась. Николай все так же стоял у двери. Он смотрел на меня. И улыбался. Просто, без всякой усмешки или торжества. Улыбался глазами.

— Ну что, агроном наш, — сказал он тихо. — Отстояли?

Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула. Потом подошла к своей клубнике, еще раз коснулась пальцами маленькой, твердой, зеленой ягоды.

— К Новому году, — сказала я так же тихо, больше себе, чем ему, — может, и правда, хоть одна покраснеет. Самую первую… надо будет судье отправить. В качестве… материального доказательства.

Он рассмеялся. Коротко, хрипловато, но от души.

— Отправь. Пусть знает, с кем имел дело.

Он подошел, встал рядом, тоже глядя на грядки. Его плечо почти касалось моего. От него пахло морозным воздухом, дорожным снегом и… победой. Нашей победой.

— Идем, Лизонька, — сказал он наконец. — Гостей еще кормить надо. А то подумают, хозяева нерадушные.

И мы вышли из теплицы, из нашего теплого, пахнущего жизнью убежища, обратно в зимний, холодный, но уже не такой враждебный мир.

Утро после отъезда комиссии встретило не солнечным лучом, а той самой глубокой, выспавшейся тишиной, которая бывает только когда с плеч сваливается пудовая гиря. Я проснулась поздно. Солнце уже било в окно, вырисовывая на половицах яркие, пыльные прямоугольники. В доме было тихо.

Я спустилась в столовую. Стол был уже прибран, но в воздухе висел запах вчерашнего пирога и свежего хлеба. Из кабинета слышались голоса: низкий, ровный бас Николая и спокойный, деловитый говор Анисима Ивановича.

— … охрану с сегодняшнего дня оставить только на ночь. Днем как обычно. Но бдительность, Анисим, не терять. Двери на запоры, окна проверять. Кирьянов человек злой и обидчивый. Может, и махнет рукой, но мы перестрахуемся.

— Понял, барин. А как с людьми? Многие вчерашнего напугались.

— Объяви всем: угроза миновала. Барышня Лиза остается с нами, и точка. Кто будет лишние вопросы задавать или косо смотреть, со мной разговаривать. А теперь по хозяйству: к весне план…

Я прошла дальше, чтобы не мешать. В коридоре как раз столкнулась с Пелагеей. Она несла чистые полотенца и, увидев меня, чуть нахмурилась, но уже не так, как раньше.

— А, Лизонька. Проснулась. А я думала, до обеда проспишь после всех вчерашних передряг. Барин настрого велел не будить: отдыхай, мол. Голодна? Прикажешь в комнату подать?

— Спасибо, Пелагея, пока нет. Не голодна что-то. Позднее как-нибудь перекушу.

— Ладно, ладно. Сама знаешь. Только не забудь, — кивнула она и поплелась дальше.

В это время из кабинета вышел Анисим Иванович. Увидев меня, кивнул коротко, почти по-свойски.

— С добрым утром, барышня. Поздравляю.

— Спасибо, Анисим Иванович, — улыбнулась я. — За все.

Он махнул рукой, мол, ерунда, и зашагал прочь, уже что-то бормоча себе под нос про сено и овес.

Я проводила его взглядом, набрала воздуха и толкнула тяжелую дверь кабинета.

Николай стоял у окна, спиной ко мне, глядя на двор. На нем была простая домашняя рубаха, волосы слегка взъерошены. Он обернулся. Лицо было усталым, но спокойным. Глаза, которые вчера горели стальным огнем, теперь смотрели тепло и даже немного рассеянно.

— Ну, — сказал он просто. — Отвоевались.

— Отвоевались, — кивнула я.

— Как спалось?

— Мертвым сном. А вы?

— Примерно так же. Но теперь, кажется, можно будет спать спокойно, — он прошелся взглядом по моему лицу. — Ты сегодня совсем другая. Не та, что вчера в городе.

— Потому что теперь я точно знаю, кто я, — ответила я честно. — И все вокруг тоже знают. Это… странное чувство.

Он понимающе кивнул.

— Это называется уверенностью. Теперь ты не находка, не беглянка. Ты — Лиза. И точка.

— И точка, — согласилась я. — А что теперь? Какие планы?

— Планы? — он усмехнулся, и углы его глаз слегка смягчились. — Обычные. Хозяйство. Зима в разгаре. А тебе… — он посмотрел на меня пристально, — тебе, наверное, в теплицу не терпится?

— Еще бы, — я не смогла сдержать улыбку. — Там же клубника. И укроп нужно проверить.

— И ягнят, — напомнил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти шутливая интонация.

— И ягнят, — подтвердила я. — Пойду, осмотрю свои владения.

— Иди, хозяйка, — сказал он, и слово это прозвучало настолько естественно, будто он всегда его так и говорил.

Я уже взялась за скобу двери, когда он окликнул меня.

— Лиза.

— Да?

— Спасибо. За вчерашнее. Ты была… блестящей.

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам, смущенно мотнула головой и выскользнула в коридор.

День прошел в непривычно мирном, деловом ритме. В теплице Степан и Фомич встретили меня почти как полководца после триумфа. Фомич тут же поволок к грядкам, тыча корявым пальцем в каждый новый росток.

— Гляньте-ка, барышня! Лук-то как пошел! И укропчик… а это вот, — он бережно раздвинул кожистые листья клубники, — ваша ягодка-первенка. К Новому году, ей-ей, красная будет. Ручаюсь.

Я присела на корточки, осторожно коснувшись твердого розового бока. В груди что-то тихо и радостно екнуло.

— Верю, Фомич. Спасибо.

Потом зашла в овчарню. Ягнят уже перевели обратно, они резвились в загоне. А у выхода столкнулась с Никитой. Он тащил ведро с водой, увидев меня, смущенно потупился, замер на месте.

— Все в порядке? — спросила я.

— Так точно, барышня, все… в полном, — выдохнул он, видимо, ожидая другого, и робко улыбнулся. — Спасибо.

Я просто кивнула в ответ и пошла дальше.

Вечером мы собрались за чаем. Николай, я, Пелагея. Анисим Иванович заглянул на минутку, выпить чашку. Разговор шел о делах, о том, что пора бы уже подумать о празднике.