— Осторожно, господа хорошие, тут не попирать! — заворчал он, но, встретившись взглядом с Николаем, смолк и посторонился.

Мы вошли. И меня окатила волна знакомого, густого, влажного тепла. Воздух пах землей, прелым навозом и… жизнью. Просто жизнью. Я замерла на пороге, делая первый, самый важный вдох.

И увидела.

Все было на месте. Более того, все было… лучше.

Печь ровно гудела. Степан, увидев нас, поспешно подбросил полено в печь и вытер руки о брюки. На дубовом термометре стрелка показывала ровно восемнадцать градусов. Идеально.

А на грядках…

Я не побежала к ним. Я подошла медленно, почти на цыпочках, как к спящему ребенку. Первая, экспериментальная полоска у южной стены. Темная, рыхлая земля. И на ней не бледные, прозрачные петельки, как я оставила, а уже настоящие, уверенные ростки. Укроп вытянулся сантиметров на пять, его перистые листочки были насыщенного зеленого цвета. Лук на перо стоял ровными рядами, как солдатики, тонкие зеленые стрелки упруго тянулись к стеклу.

Я обернулась к гостям. Они столпились у входа, не решаясь войти дальше, ослепленные контрастом и этим странным, плодородным запахом. Ростовцев смотрел на все это с брезгливым недоумением. Кирьянов — со скучающей гримасой. Но предводитель дворянства, Сергей Петрович, снял очки, протер их и снова надел, внимательно вглядываясь. Врач уже принюхивался, и в его глазах читался живой, профессиональный интерес.

— Это… это и есть ваше «доказательство», барышня? — первым нарушил тишину судья, Иван Кузьмич. Он не выглядел впечатленным, скорее озадаченным.

— Одно из них, ваша честь, — сказала я, и голос мой, к удивлению, звучал ровно и спокойно. Я почувствовала под ногами твердую почву. В прямом и переносном смысле. — Это простая зелень. Укроп, лук, петрушка. Они растут здесь, потому что созданы условия: тепло, свет, правильная почва.

Я сделала шаг к грядке, сорвала травинку укропа, растерла ее между пальцами и поднесла к носу, а потом протянула к судье.

— Понюхайте. Это запах не оранжереи для забавы. Это запах еды. Жизни, которая не ждет весны.

Судя по его слегка поморщившемуся лицу, он не оценил аромат, но жест был понятен. Я обошла первую грядку и подошла ко второй, где у меня были посажены маточники клубники.

И тут у меня внутри что-то екнуло от радости.

Усы не просто прижились. Они пошли в рост. Из пазух темно-зеленых, кожистых листьев уже выбивались новые побеги. А на нескольких кустиках, в самой гуще листвы, я увидела то, на что даже не смела надеяться. Маленькие, с горошину, твердые зеленые шарики. Завязи. Будущие ягоды. До Нового года оставалась неделя. Они, конечно, не успеют стать красными и сладкими. Но они уже были. Они существовали. Невозможное, выстраданное, настоящее чудо.

— А это, — сказала я, и голос мой дрогнул уже не от страха, а от чего-то совсем другого, — это клубника.

Я осторожно, чтобы не повредить, раздвинула листья на одном кустике, показывая крошечную зеленую ягодку.

— К Новому году, если все пойдет хорошо, они могут даже немного порозоветь. Первая зимняя ягода.

В теплице воцарилась тишина, которую нарушало только потрескивание поленьев в печи. Потом Сергей Петрович, предводитель, тяжело переступил с ноги на ногу, подошел поближе и, к ужасу Фомича, ткнул своей резной тростью в землю у края грядки.

— И это… все вашими руками, барышня?

— Моими руками и руками этих людей, — кивнула я в сторону Степана и Фомича. — Мы делали теплые грядки. Слоями: дренаж, горячий навоз, почвосмесь. Навоз, прея, дает тепло корням. Как маленькая печка под землей.

Он слушал, и его бакенбарды, казалось, шевелились от удивления. Потом он резко обернулся к Ростовцеву, который стоял понурый, избегая смотреть на грядки.

— Ростовцев… — пробасил предводитель. — Твоя Настенька, говаривали, бывало, в саду от гусеницы в обморок падала. А эта… землю в руках мнет. Да еще с таким знанием дела. Нет, брат, — он покачал головой с неподдельным, почти комичным сожалением. — Не твоя. Даже близко.

Врач, тем временем, оторвался от созерцания зелени и подошел к углу, где на толстой подстилке из соломы все еще располагались ягнята с маткой. Они уже окрепли, резвились, бодались, и теплица, помимо всего прочего, наполнялась их тихим, деловым блеянием.

— А это что за экспонат? — спросил он, приседая.

— Это те самые ягнята, которых мы спасли в ту морозную ночь, — объяснил за меня Николай. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку двери, и наблюдал. На его лице я впервые за весь этот безумный день увидела не напряженную собранность, а что-то вроде… удовлетворения. — Их перенесли сюда, в тепло. Оживили. По совету Лизы. Если бы не она…

— Вы говорите, вы их отогревали? — врач смотрел на меня уже не как на подсудимую, а как на интереснейший клинический случай. — Каким методом?

Я пожала плечами.

— Растирали сухими тряпками, согревали дыханием. Главное — поднять внутреннюю температуру. И дать теплое, защищенное место.

— Гениально просто, — пробормотал он, качая головой. — И эффективно. Практическая смекалка и знание основ… основ физиологии, я бы сказал. Удивительно.

И вот тут Кирьянов, молчавший и постепенно багровевший от бессильной злости, не выдержал. Он резко шагнул вперед, его шинель разлетелась полами.

— Прекратите этот балаган! — его голос, обычно такой уверенный, сорвался на визгливую ноту. — Ростовцев! Ты меня в дураках выставил! Это какая-то… крестьянка, похожая на твою дочь! Умеет садить и овец выхаживать! Моей невестой она никогда не была и быть не может!

Он бросил на меня последний, полный лютого презрения взгляд, развернулся и, толкнув плечом зазевавшегося стряпчего, вышел из теплицы, громко хлопнув дверью. Через мгновение со двора донесся его резкий, яростный окрик кучеру и стук отъезжающих саней.

Ростовцев стоял, как оплеванный. Он смотрел не на меня, не на грядки, а куда-то в пол. Лицо его из багрового стало землисто-серым. Он видел, как предводитель дворянства, судья и врач оживленно обсуждают между собой конструкцию грядки, кивают мне с уважением. Он видел, как его последняя надежда — репутация, связи, право отца — рассыпалась в прах перед этой простой, зримой правдой земли и роста. Его дочь, та самая Анастасия, скорее всего, и правда лежала на дне реки. А эта девушка… эта Лиза вызывала у этих людей не жалость, а неподдельное уважение.

Он ничего не сказал. Просто беззвучно пошевелил губами, развернулся и поплелся к выходу, постаревший и сгорбленный за несколько минут.

Судья, проводив его взглядом, обернулся ко мне. В его глазах уже не было судейской строгости, только усталое недоумение и капля любопытства.

— Ситуация, конечно, беспрецедентная, — пробормотал он. — Формально… э-э-э… требующая изучения. Но фактически, — он взглянул на Сергея Петровича, тот одобрительно кивнул. — Фактически, претензии господ Ростовцева и Кирьянова считаю несостоятельными. На основании… на основании свидетельских показаний и представленных… э-э-э… материальных доказательств.

Он сделал паузу, глядя на меня. Я стояла, не шелохнувшись, чувствуя, как внутри все медленно, с тихим звоном, отпускает.

— Барышня, — сказал он наконец, — вы свободны. Остаетесь здесь. Под покровительством господина Каменева. Как… как вы и хотели.

Он уже сделал шаг к выходу, но предводитель дворянства, Сергей Петрович, тяжело вздохнул и поднял руку.

— Минуточку, Иван Кузьмич. Один вопрос, который все же не дает покоя, — он повернулся ко мне, и в его взгляде теперь читалась не только любопытство, но и легкая, официальная настороженность. — Если вы не Анастасия Ростовцева… то кто же, позвольте спросить? Откуда вы появились в нашем уезде? В овраге, как я понимаю. Розыск по пропавшим особам кроме этой истории не велся. Не находите ли вы, барышня, что ваше происхождение все же требует… какого-то пояснения?

В теплице снова наступила тишина. Даже ягнята притихли. Все взгляды уперлись в меня: острый взгляд судьи, изучающий врача, тяжелый, допрашивающий взгляд предводителя. И спокойный, выжидающий взгляд Николая с другой стороны теплицы. Он молчал, давая мне ответить самой.