Пелагея кивнула, глядя на меня совсем другими глазами. Не как на диковинку. А как на того, кто в критический момент знает, что делать. В ее мире это ценилось выше любых титулов.

Фомич, бледный как полотно, сидел, прижимая перевязанную руку к груди. Потом медленно поднял на меня взгляд. В его прищуренных глазах не было ни страха, ни подобострастия. Было суровое, профессиональное уважение.

— Баба… — проскрипел он хрипло. — А хватка у тебя… твердая. И не визжала. Молодец.

Это была высшая похвала. Я кивнула, вдруг почувствовав дикую усталость. Но мысль о сдвинутом сундуке и том, что могло быть под ним, не давала покоя.

— Вы тут посидите, не шевелите рукой, — сказала я Фомичу. — А я… я схожу, проверю тот сундук. Сдвинули ведь его чуть-чуть. Анюта, подсобишь?

— Я схожу, барышня, — живо отозвалась Анюта, которой, похоже, не терпелось вырваться из напряженной атмосферы кухни и посмотреть на «диковинку» своими глазами.

Мы вернулись в темный амбар. При свете фонаря я осторожно заглянула в щель под сдвинутым сундуком. И замерла.

В небольшом углублении в земляном полу лежало несколько глиняных горшков, прикрытых гнилой рогожей. Я откинула ее и ахнула.

В горшках, в почти сухой земле, лежали бледные, полуживые, но УСЫ. Усы клубники. Рядом луковицы тюльпанов, мелкие, сморщенные, но целые.

— Вот же они… — прошептала я.

Мы бережно, как драгоценность, перенесли находку в дом, в кухню, и поставили на стол. Фомич, увидев горшки, едва не подпрыгнул, забыв про боль.

— А, чтоб меня… Да это же та самая, королевская, что покойный барин из Петербурга выписывал! Думал, все сгинуло. А они… спят.

Я взяла один горшок в руки, ощущая под пальцами шершавую глину. Спят. Да. Но их можно разбудить.

Именно в этот момент в кухню, видимо привлеченный непривычной суетой и голосами, вошел Николай Сергеевич. Его взгляд скользнул по перевязанной руке Фомича, по моему бледному, сосредоточенному лицу, по горшкам на столе. В его глазах я прочла сложную смесь: удивление, переоценку и то самое деловое удовлетворение.

— Нашли? — спросил он просто.

— Нашли, — кивнула я, поднимая горшок. — Маточники. Теперь нужно их реанимировать, а потом будить.

Он молча кивнул, его взгляд задержался на моих руках, запачканных землей и чуть тронутых кровью Фомича.

— И это тоже умеешь, — отметил он. В его словах прозвучала не потрясенность, а деловитое одобрение. — Не теряешь головы.

— Стараюсь, — выдохнула я, и вдруг почувствовала, что губы сами растягиваются в слабую, усталую улыбку.

«Лиза, ты не гений, ты просто очень наглый и очень напуганный трудоголик на чужой территории». С этой мысли пришлось начинать работу. И, надо сказать, мысль эта подталкивала не хуже любой другой мотивации.

Фомич, с тщательно перевязанной, как я и наказывала, рукой, явился на порог старой оранжереи на следующее же утро. Выглядел он мрачнее тучи, но в глазах читалось упрямое любопытство. Как кота, которого выгнали с дивана, но он все равно крадется обратно, делая вид, что просто осматривает владения.

— Что вы тут стоите, Фомич? Руку беречь велено, — сказала я, отдирая от рамы комок засохшей замазки. — Ну как, заживает? Не беспокоит? Смотрите, занесете грязь, нагноится, и прощай. Такие случаи, я думаю, бывали?

Старик нахмурился, пожевал беззубым ртом и буркнул:

— Бывало… Митьку-плотника, царство ему небесное, от занозы под ногтем свело в лихорадке. Три дня мучился, а на четвертый Богу душу отдал.

— Вот и согласуйте. Присядьте на бревнышко, будете моим главным советчиком… бригадиром, — объявила я, присвоив ему звание, о котором здесь, конечно, не слыхивали.

Он фыркнул, но уселся на чурбачок, водрузив здоровую руку на колено. Поза была исполнена достоинства оскорбленного монарха.

Работы, как и ожидалось, был непочатый край. Первый день мы с ним посвятили ревизии. Я, с выпрошенной у Пелагеи книгой для записей — толстый том в клеенчатом переплете, где чистые листы серой оберточной бумаги чередовались с исписанными хозяйскими счетами, — и угольком, делала заметки. Фомич, тыча здоровой рукой, комментировал.

— Стекла вот эти, на северной стороне, — сказал он, тыча пальцем, — их еще покойный барин велел двойными ставить, от мороза. Щели, гляди, повылезали. Замазка-то старая, на одном мелу. Трещит. Надо на свежую менять, с волосом: она тягучая, морозу не боится.

— С волосом? — переспросила я, приостанавливая запись.

— С конским, — не задумываясь, ответил Фомич. — Он и длинней, и прочней. В дело мешается: как прутья в глине, держит намертво. Без волоса любая замазка усохнет да в щебень рассыплется.

— Менять, — кивнула я, с новым уважением глянув на старика с перебинтованной рукой, и вывела: «Стекло сев. — конопатить, новая замазка (конский волос обязательно)».

— Печь… — он подошел, постучал костяшками пальцев по кирпичу. Звук был глуховатым в одном месте. — Здесь поддувало забилось, наверное. И кирпич треснуть мог от сырости. Топить нельзя, пока не разберем, не посмотрим.

— Значит, печь — задача номер один, — заключила я. — Без тепла все остальные планы бесполезны.

— А грядки эти… — Фомич пнул ногой промерзший земляной вал. — Земля-то спит. Мерзлая. Ее бы сначала прогреть чем.

— Прогреть, — согласилась я, и мысль о навозе, горячем, «горящем», сама собой пришла в голову. Но для этого нужен был не просто навоз, а правильный навоз. И разрешение его взять. И, желательно, помощь, чтобы его притащить.

Уже за полдень у меня был приблизительный план на бумаге и тяжелая уверенность, что в одиночку я не справлюсь даже с десятой его частью.

Эта мысль не давала покоя. Не откладывая в долгий ящик, я прямо из оранжереи отправилась искать Николая Сергеевича. Нашла его не в кабинете, а в том самом складе, где мы с ним разговаривали о зерне. Он стоял у открытого ларя с семенами, пересыпал что-то из мешка в мешок, и его лицо было сосредоточенным.

— Николай Сергеевич, можно вас на минуту?

Он обернулся, отложил совок.

— Лизонька? А я думал, ты там, в своей теплице, до ночи копаться будешь. Ну как, рухлядь разглядела?

— Разглядела, — кивнула я. — И составила список того, что нужно сделать в первую очередь, чтобы она перестала быть рухлядью. Главное — печь. Ее нужно проверить и, возможно, частично переложить. Без тепла ничего не получится.

— Логично, — согласился он. — Фомич разберется.

— Фомич с одной рукой, — напомнила я осторожно. — Ему физически тяжело. И потом, даже если печь починим, землю в грядках нужно прогреть. И тут…

Я сделала паузу, собираясь с духом для самой практичной и самой «пахучей» части своего плана.

— Тут нужен навоз. Конский. Полуперепревший. Не свежий.

Он слушал, не перебивая, его взгляд был пристальным и оценивающим. На слове «не свежий» его брови чуть дрогнули.

— Навоз, — повторил он, и в голосе послышалось недоумение. — Свежего за конюшней каждый день прибавляется. Его и на поля возим. Он жарче, казалось бы. А много твоего, полу-превшего, надо?

— На одну-две грядки для начала — телегу, не меньше. Чтобы слой был толстый, — ответила я, ловя его скепсис. — Свежий — слишком ядреный. Он может корни молодой рассады сжечь, да и сорняков от него тьма. А тот, что полежал месяца три-четыре, в самый раз. Он преть будет ровно и тепло давать долго, не обжигая. Бактерии в нем уже другие, работают на разогрев, а не на горение.

Николай замер. Видно было, как в его голове старый, как мир, практический опыт столкнулся с новой, неожиданно тонкой теорией и проиграл. Молчал секунд десять, переваривая.

— Конский навоз у нас есть, — сказал он наконец, и в его тоне впервые прозвучало не просто согласие, а уважительное любопытство. — Тот, что с осени сложен. Никита складывает его там же, за конюшней. Бери, сколько нужно. Но тащить его тебе… — он посмотрел на мои руки, тонкие и белые, торчащие из грубых рукавов платья.