Я протянула ей бутылочку из-под хлебного вина, теперь наполненную янтарной жидкостью: луковый сироп успел настояться и приобрел почти благородный оттенок, если не считать характерного аромата.

Мавра взяла бутылочку, осторожно понюхала и скривилась.

— А барин-то согласится?

— Согласится, — сказала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

Но Николай Сергеевич, к моему удивлению, не спорил. Когда я вечером пришла в кабинет с банкой дымящейся жирной мази, он только вздохнул, отложил газету и покорно расстегнул ворот рубашки.

— Опять спасать? — спросил он, но в голосе не было раздражения, только усталая покорность.

— Добивать, — поправила я, набирая на пальцы теплую, пахнущую дымом и травами массу. — Чтобы к… к важным событиям быть в форме.

Я не назвала эти события, но мы оба понимали, о чем речь. Его спина под моими пальцами была твердой, мышцы напряжены. Я втирала мазь круговыми движениями, стараясь не думать о том, как близко мы сейчас, о том, как греет не только жир, но и его кожа под моими ладонями. О том, как странно тихо в кабинете, и только потрескивают дрова в камине.

— Спасибо, Лизонька, — тихо сказал он, когда я закончила и вытерла руки. — Чувствую себя как окорок, приготовленный к копчению.

— Самое то, — фыркнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — Теперь сироп. Ложку.

Он выпил, скривился, но промолчал. И в этот момент со двора донесся отчетливый конский топот. Не размеренный стук рабочей лошади, а лихой, размашистый галоп. Кто-то спешил.

Мы оба замолчали, прислушиваясь. Николай насторожился, его пальцы сжали ручку кресла. Топот смолк у самого крыльца. Послышались голоса в сенях: взволнованный басок Анисима Ивановича, потом торопливые шаги по коридору и настойчивый стук в дверь кабинета.

— Войдите, — отозвался Николай, не повышая голоса.

Дверь распахнулась. На пороге стоял управляющий. Он был без тулупа, в одном домашнем кафтане, но на плотных плечах и в складках ткани виднелись нерастаявшие хлопья снега, а щеки пылали от морозного ветра. Видно, накинул первое, что под руку попало, и бежал через двор, не отряхиваясь. В руке он сжимал сложенный вчетверо лист бумаги с сургучной печатью.

— Барин, — выдохнул Анисим, слегка запыхавшись. — Нарочный из города, от судьи. Вручил лично. Говорит, ждать ответа не велели, но бумага не терпит.

Николай кивнул, его взгляд прилип к конверту. Воздух в комнате стал густым и тяжелым.

— Можешь идти, Лизонька, — сказал он мне, не глядя. Голос был ровным, но в нем слышалось стальное напряжение.

Я покорно выскользнула, сердце колотилось где-то в горле. Что это за бумага? Вызов? Приказ? Мысли метались, пока я бесцельно кружила по коридору, будто раскаленная пуля в дуле ружья.

Не прошло и получаса, как из кабинета вышел Анисим Иванович, кивнул мне на ходу и быстро удалился. А вскоре из гостиной появилась Пелагея с озадаченным лицом.

— Барин зовет, Лизонька. В кабинет. И меня тоже.

Мы вошли вместе. Николай стоял у камина, подперев ладонью каминную полку. На столе перед его креслом лежал тот самый лист. В кабинет вернулся Анисим Иванович. Пелагея пристроилась на краешке стула.

— Садись, Лизонька, — кивнул Николай. Лицо у него было серьезным, без тени улыбки. Он взял со стола лист и начал читать. Голос его звучал ровно, без интонаций, что делало текст еще более зловещим.

— «…По прошению отставного ротмистра Алексея Семеновича Ростовцева и поручика лейб-гвардии Его Императорского Величества Андрея Владимировича Кирьянова о розыске и опознании пропавшей без вести невесты, урожденной Анастасии Алексеевны Ростовцевой… Мировой судья второго участка N-ского уезда, во избежание самосуда и для установления истины, назначает публичное опознание…»

Он читал дальше, а я слушала, и слова сливались в один угрожающий гул. «Публичное опознание». «В присутствии предводителя дворянства, мирового судьи, участкового врача, священника и свидетелей, знавших пропавшую». «В большом зале городского дома помещика Каменева, что на Дворянской улице…»

— В городском доме? — переспросила я, когда он закончил.

— Да, — отложил он бумагу. — У меня там есть небольшой дом. Для деловых поездок. Он больше подходит для такого… представления. Там будет нейтральная территория, но под моим контролем.

— Значит, это не частный визит, — прошептала я. — Это уже… суд.

— Самый настоящий, — подтвердил Николай. Его взгляд стал жестким. — Они хотят играть по правилам? Прекрасно. Мы сыграем. Но по своим.

Он повернулся к Анисиму Ивановичу.

— Ты остаешься здесь, за главного. Степан отвечает за охрану. Никиту предупреди, пусть глаза в оба. За теплицей присмотрят Степан и Игнат, они уже вошли во вкус.

Потом к Пелагее.

— А ты, няня, поедешь с нами. Поможешь Лизоньке собраться, будете вместе. Ей нужна поддержка. И… — он сделал паузу, — нужно приодеть. В старом платье перед судьей и предводителем не появляются.

Пелагея кивнула, и в ее глазах я увидела не прежнюю подозрительность, а решимость старой гвардии, идущей в бой.

— Я понимаю, барин. У Мавры сестра в городе, портниха. Может, успеют что сшить на скорую руку.

— Нет времени на шитье, — покачал головой Николай. — Купим. Готовая парадная одежда. Я выделю деньги.

Меня от этих слов бросало то в жар, то в холод. Покупка платья в такой ситуации казалась чем-то сюрреалистичным. Но он был прав. Я должна была выглядеть не как жалкая беглянка, а как… как хозяйка. Слово, которое он бросил тогда за чаем, снова жгло сознание.

— На чем поедем? — спросила я, чтобы перевести дух.

— На санях, — ответил Николай. — Быстрые, легкие. Лошади свежие. Дорога неблизкая, но к вечеру будем на месте. Заночуем в городе, а на следующий день…

Он встал, подошел к окну.

— Они хотят публичности? Получат. Но публичность — это палка о двух концах. Нам нужно, чтобы все эти уважаемые люди увидели не испуганную девицу, а умную, здравомыслящую девушку. Которая не похожа на ту тихую, болезненную Анастасию. И чтобы услышали правду о той сделке. А для этого тебе, Лизонька, нужно держаться. Как на параде. Четко, спокойно, без истерик. Сможешь?

Я посмотрела на его напряженную спину, на строгий профиль в морозном свете окна. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок страха. Но поверх страха легла холодная, ясная решимость.

— Смогу, — сказала я, и голос не дрогнул. — Я не она. И я это докажу. Чем угодно.

Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти гордое.

— Вот и хорошо. Тогда собирайтесь. Выезжаем поутру.

(Лиза)

Дорога в город оказалась одновременно мучительной и прекрасной. Мучительной потому что каждая кочка на ухабистой зимней дороге отзывалась ледяным ударом в душу, напоминая о том, что ждет впереди. Прекрасной потому что вокруг лежал ослепительно-белый, искрящийся на солнце мир, а воздух был таким чистым и колючим, что им хотелось дышать, как лекарством.

Перед самым отъездом я устроила настоящий инструктаж Степану и Фомичу в теплице, тыкая пальцем в свои драгоценные грядки.

— Степан, вы за печью. Температуру держать ровно, не ниже пятнадцати, но и не выше двадцати. Вот по этому дубовому термометру смотрите. Игнату растолкуйте. А вы, Фомич, — я повернулась к старику, который сидел на своем чурбаке, водрузив уже зажившую руку на колено, — вы за всходами. Земля должна быть чуть влажной, но не мокрой. Проверяйте пальцем. И если клубничные усы начнут желтеть — это знак. Тут же берите тряпицу, смоченную в зольном растворе, что в ведре у печи стоит.

Фомич хмыкнул, но кивнул с таким видом, будто ему доверили государственную тайну. А Степан, обычно молчаливый, вдруг спросил:

— А ежели новый побег от маточника пустит, отсаживать?

Этот вопрос заставил меня чуть не расплакаться от нелепой гордости. Они вникли. Они прониклись. Значит, дело жить будет, даже если меня там, в городе…