Он кивнул и принялся ловко вываливать темную, пахучую массу. Я, тем временем, обошла теплицу, оценивая прогресс.

Дело сдвинулось. Окна на южной стене уже были вычищены до скрипа. Стекла, хоть и старые, но целые, теперь пропускали гораздо больше скупого зимнего света. Андрей и Федот, красные от усердия, драили рамы на противоположной стороне. Фомич сидел на своем чурбаке и здоровой рукой тыкал палкой в очередную щель:

— Глубже замазывай, Федот! Видишь, дует? Щель, как пасть! Еще раз пройдись!

Печь, сложенная заново, стояла, как новенькая. Степан постучал по кирпичу: звук был ровный, без пустот.

— Завтра, с утра, можно пробовать растопить, — сказал он. — Раствор схватился.

— Замечательно! Фомич, у вас тут случайно… термометра не завалялось? Чтобы температуру мерить?

Он почесал затылок, подумал.

— Кажись, был… у покойного барина, отца нынешнего. В оранжерее же и висел, для забавы. Дубовая такая штуковина, со стрелкой. Куда делся, не ведаю.

Мы с ним порылись в углу, среди старого хлама. И — о чудо! — под грузом сгнившей мешковины я нащупала твердый деревянный корпус. Вытащила. Термометр. Старинный, в тяжелой дубовой оправе, со шкалой и тонкой ртутной колбой внутри. Я аккуратно протерла стекло подолом. Стрелка показывала чуть выше нуля. В теплице действительно было теплее, чем на улице.

— Вот! — воскликнула я. — Степан, помогите прибить. Сюда, на северную стену, под самую крышу, в тени. Чтобы показывал точно, без солнца.

Степан без лишних слов приладил прибор на гвоздь. Теперь у нас был главный свидетель: точная температура.

Энергия, отступившая было после истории с Никитой, вернулась с новой силой. Я взяла лопату.

— Теперь грядку. Первую, пробную. Вот тут, у южной стены, где больше всего света.

Я разметила колышками и веревкой узкую, длинную полоску земли. Степан, видя мой запал, лишь вздохнул и взял свою лопату.

— Покажете, какую яму копать?

— Не яму, а траншею, — поправила я. — И не просто копать, а делать «пирог». Слушайте. — Сначала на дно кладем дренаж.

Степан медленно поднял на меня глаза, в которых читалось привычное уже недоумение перед моими «заморскими» словечками.

— То есть, — поспешила я добавить, — подушку, чтоб лишняя вода уходила. Битый кирпич, ветки, хворост.

Теперь Степан кивнул, понимая. Мы выгребли мерзлую землю на штык лопаты. Степан сходил к поленнице, принес охапку хвороста и горсть битого кирпича от разборки печи. Уложили на дно.

— Теперь — наш главный «мотор», — объявила я, указывая на принесенный навоз. — Слой потолще, сантиметров тридцать. Он будет преть и греть землю сверху, как печка.

Степан, кряхтя, стал укладывать темную, почти черную массу. Запах стоял знатный, густой, земляной.

— А поверх, — продолжала я, пока он работал, — пойдет наша смесь. Земля садовая, перегной, песок. Чтобы корням мягко и питательно было.

Готовой смеси у нас не было. Пришлось импровизировать. Я послала Андрея в сарай за мешком относительно рыхлой земли, что хранилась там с осени, Федот сходил в подвал за золой и песком. Фомич, не вставая с места, руководил:

— Песок-то просей, дурень! Камни там! Землю комьями не сыпь, разомни!

Получился примитивный, но рабочий конвейер. К вечеру первая экспериментальная грядка была готова. Ровная, аккуратная, чуть возвышающаяся над уровнем пола. Я проверила ее «горизонт» с помощью простейшего уровня: длинной доски и чашки с водой, которую Степан смастерил за пять минут по моим указаниям. Все было ровно.

— И последний штрих, — сказала я, ощущая приятную усталость во всем теле. — Полив. Чтобы процесс запустить. Теплой водой.

Анюта, заглянувшая посмотреть на наше «безумие», сбегала на кухню и притащила большой ковш с теплой, почти горячей водой. Я аккуратно пролила всю грядку. Земля с глухим урчанием впитала влагу, навозный слой словно вздохнул, выпустив струйку пара в холодный воздух.

Я выпрямилась, смахнула со лба прядь волос, выбившуюся из-под платка. Руки ныли, спина затекла, но на душе было светло и спокойно. Вот она, реальная работа. Осязаемый результат. Завтра, если печь растопим, здесь будет уже по-настоящему тепло. А послезавтра… послезавтра можно посеять самый первый, самый нетерпеливый лук на перо. И укроп. И петрушку. Быструю, благодарную зелень, которая не заставит себя долго ждать.

«Вот тогда и посмотрим, — подумала я, глядя на свою грядку с нежностью матери, — что может наша печка. И что могу я».

Но стоило мне выйти из теплицы, как это ощущение победы тут же накрыла холодная волна реальности. День клонился к вечеру, и мороз заметно усилился. Воздух стал колючим, сухим, он обжигал щеки и заставлял втягивать голову в плечи.

И вместе с холодом вернулась тревога. Тяжелая, липкая, как тот навоз. Никита. Его побелевшие губы, его испуганные глаза.

«И ведь я так и не придумала, что с ним делать… — пронеслось в голове. — Сидит, как нарыв, и ждет, когда прорвет».

Я шла к дому, кутаясь в платок и тулуп. В окнах людской уже зажегся желтый, уютный огонек. Из конюшни доносилось тихое, усталое ржание. Наверное, та самая гнедая кобыла.

Остановилась, вдруг ясно представив себе картину: темное стойло, голодный взгляд, холод… и Никита, который где-то припрятывает украденный овес.

Нет. Так нельзя. Молчать — значит быть соучастницей. Но как сделать все правильно? Как не навредить ни себе, ни делу, ни… той лошади?

Ответа у меня не было. Только холодный ветер, пробирающий под грубую шерсть платья, и тяжелый груз знания, который теперь приходилось нести одной.

(Николай Каменев)

Утро встретило меня не свежестью, а тяжелой мыслью. В кабинете уже сидел Анисим Иванович, раскладывая бумаги и щелкая костяшками счетов.

— Мельница, барин, уже работает. Тарасыч подшипник сменил, сегодня уже на пробу крутит. Соль из города привезли, по два пуда на двор. Кирпич для овина подсчитали…

Я слушал вполуха, кивая. Дела шли, хозяйство крутилось. А в голове крутилась она. Лизонька. Вчерашняя картина: она на коленях у рамы, в грязи, с красными от холода руками. И не испуганная, нет. Упрямая. Сжавшая губы и скребущая эту проклятую краску так, будто от этого зависела судьба мира.

— Барин? — Анисим Иванович кашлянул, привлекая внимание. — Вы слушаете?

— Слушаю, слушаю, — махнул я рукой. — Соль, кирпич… Все ясно. Распорядись.

Он покосился на меня, потом на замерзшее окно.

— А насчет… теплицы, барин? Люди говорят, барышня там хозяйничает вовсю. Навоз таскают, печь новую сложили.

— Пусть хозяйничает, — отрезал я. — И скажи там, чтобы ей не мешали. И… кстати. Выдели ей немного из хозяйственных. На семена, на прочую мелочь. Пусть напишет список. Небогато, но чтобы хватило.

Анисим Иванович поднял брови, но спорить не стал, только в книжечке что-то пометил. Инвестиция. Чертовски странная инвестиция. Но я уже втянулся. Мне стало интересно не только как хозяину. А просто… интересно. Что там у нее в голове? Откуда эта упрямая жилка? Это чувство, новое и непривычное, слегка настораживало. Словно я подошел слишком близко к краю оврага, где земля может и осыпаться.

Нужно было вырваться. Простора, тишины. Я отдал последние распоряжения, приказал, чтобы Норда и Шайтана готовили, и через полчаса уже выезжал со двора.

Цель была формальная: к Прохору. Проверить капканы, поговорить о дичи. А по правде — мозги проветрить и узнать, не ползут ли новые слухи.

Лес принял как родной. Морозный воздух бил в лицо, снег скрипел. Шайтан, радостный, носился между деревьями, поднимая снежную пыль. Вот она, простота. След, выстрел, добыча. Никаких загадок.

Прохор, как всегда, возился у избушки. Увидел меня, кивнул.

— Нежданный гость, барин. Капканы вон там, в овражке, два пустых, один с лисой. Шкура ничего, зимняя.

— Хорошо, — сказал я, спешившись. Помог ему снять тушку, по привычке. — А слухи? — спросил я прямо, вытирая руки снегом.