(Николай Каменев)

Ветер свистел в ушах, выхватывая слезы и загоняя их в воротник. Мой конь Норд, в полном послушании, гудел глубоким, частым дыханием: звук, от которого всегда замирало сердце. Лес позади, впереди бесконечное заснеженное поле, искрящееся на низком декабрьском солнце. Чистый, звенящий простор.

Впереди мчался Шайтан, его рыже-коричневая шкура ярким пятном резала снежную белизну поля. В движении он казался сгустком дикой, неукротимой энергии.

Вот он перехватил старый заячий след, кружил, сопел, но зверя не поднимал. Я не торопился, наслаждался скачкой, холодным воздухом, прожигающим легкие, этой дикой, животной свободой. На душе было пусто и ясно, как этот зимний день. Просто я, конь, собака и земля. Лучшего лекарства от любой хандры, счетов управляющего и разговоров с землемерами не придумать.

И тут Шайтан резко свернул с линии, рванул к старому оврагу на краю поля и скрылся в кустах ольшаника. Я уже мысленно ругнулся: опять какая-нибудь падаль, тухлятиной потом пропахнет на всю псарню. Но лай раздался не охотничий, не азартный. Он был… требовательным. Звонким, настойчивым, таким, каким он звал меня, если теленок в канаву свалится. Не «нашел», а «смотри».

«Что у тебя там, черт?» — буркнул я, направляя Норда к оврагу.

Спустился по склону, спешился, привязал коня к ольхе. Шайтан стоял на краю небольшого углубления, заваленного прошлогодним хворостом и листьями, и, задирая морду, продолжал выть. Он не бросался, не кидался: он показывал.

— Уйди, дурной, — прикрикнул я, подходя. — Чего разорался?

Он виновато помахал хвостом, но не отходил. Я отодвинул валежник сапогом. И замер.

В ямке, на подстилке из гнилых листьев, свернулась калачиком какая-то серая куча тряпья. Нищенка, что ли? Бродяжка? Голову прикрывала руками. Волосы, темные от грязи, слиплись. Рваный платок сполз на плечи.

— Эй! — окликнул я, не очень громко. — Ты жива?

Куча дрогнула. Шайтан тихо взвизгнул. Я присел на корточки, осторожно дотронулся до плеча. Оно было костлявым под тонкой, дырявой тканью. Тряпье пошевелилось, и из-под руки на меня глянули глаза. Огромные, неестественно яркие на бледном, испачканном лице. Полные такого животного ужаса, что у меня сердце екнуло. Как у загнанного зверька, попавшего в капкан.

«Ну точно, беглая. С какого-то хутора, от хозяина злого», — мелькнула мысль.

Но я уже присматривался. Лицо, несмотря на грязь и синеву от холода, было не грубое, не широкое. Нос тонкий. А рука, которой она прикрывалась… Грязь под ногтями была, да, но сами пальцы длинные, тонкие, без привычных для работниц раздутых суставов и трещин. И в прорехе на рукаве, у самого плеча, где ткань разошлась по шву, видна была кожа. Не красная, не обветренная, не загорелая. А белая. Совершенно, нелепо белая. Как у младенца. Или у барышни, которая из своих покоев дальше балкона не выходит.

Вот это уже совсем ни в какие ворота не лезло.

Страх в ее глазах сменился пустым, стеклянным непониманием. Она явно с трудом фокусировала взгляд.

— Не бойся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ровно. Как с испуганной лошадью. — Зла не причиню. Кто ты? Как сюда попала?

Она открыла рот. Губы посиневшие, потрескались. Послышался сип, потом сдавленный звук.

— Ли… Лиз…

Больше она выжать не смогла. Ее била такая дрожь, что зубы выстукивали дробь. Вопросы могли подождать. Еще немного, и тут же замерзнет насмерть.

Я скинул с себя охотничий плащ-накидку из толстого сукна, не раздумывая завернул ее в эту тяжелую, теплую материю. Она даже не сопротивлялась, только слабо всхлипнула, когда я легко поднял ее на руки. Весила она как пустое ведро: одна кость да кожа.

Норд, почуяв незнакомца, насторожил уши, но стойко принял двойную ношу. Я вскочил в седло, усадил ее перед собой, прижал к груди, пытаясь согреть. Она безвольно обмякла, голова упала мне на плечо. От нее пахло лесом, сырой землей и чем-то еще: простым, человеческим страданием.

— Держись, — пробурчал я уже больше себе, чем ей, и тронул Норда в повод.

Конь осторожно выбрался из оврага и, почуяв дорогу домой, пошел резвой рысью. Шайтан мчался впереди, оглядываясь, как бы проверяя, следуем ли мы. Если бы не этот пес со своим «смотри»… Мы проскакали бы мимо. И все.

Мы въехали во двор. Я крикнул, еще не слезая:

— Пелагея! Бери людей, живо!

На крыльцо выскочила, крестясь, моя старуха-экономка.

— Батюшки-светы, барин, кого это ты?..

— Молчи, не до вопросов сейчас! — рявкнул я, сползая с седла и снимая с коня сверток в плаще. — Беги, постель в гостевой готовить и топить, горячей воды, бульону! Замерзающая.

Пелагея, бурча что-то про «неслыханное дело» и «на свою голову», засуетилась, зовя кухарку и горничную. Я передал Лизу, как она назвалась, через порог, прямо в растерянные, но привыкшие к моим причудам руки служанок.

— Отогревать. Потихоньку. И смотреть в оба, — отдал я последнее распоряжение, чувствуя, как адреналин скачки и этой странной находки начинает отступать, оставляя лишь легкую дрожь в коленках.

Шайтан, довольный, улегся на коврик у двери, положил морду на лапы и уставился на меня умными, все понимающими глазами.

— Ну что, наохотился? — спросил я его, снимая мокрые перчатки. — Нашел нам заботу на всю зиму.

Он вильнул хвостом, как будто говоря: «А то! Интересная же зверушка попалась».

(Лиза)

Последнее, что я помнила — это отчет на компьютере. Контрольная панель теплицы, цифры влажности на мониторе. В глазах резко потемнело. Не больно. Просто будто выключили свет. И тишина.

А дальше — вот это. Очнулась от того, что каждая кость ломит, а мышцы не слушаются. Я лежала в какой-то яме, засыпанная хламом. Попыталась пошевелиться — не вышло. Суставы скрипели, будто их ржавчиной намертво заклинило.

Мысли метались, лихорадочные, обрывистые. Где я? Что случилось? Меня… ударили? Ограбили? Увезли и бросили? Страшно. Но еще страшнее было это полное бессилие. Как будто из меня выкачали всю энергию и даже волю.

Я смогла только повернуть голову и осмотреть себя. И ужаснулась.

На мне была какая-то странная, грязная одежда. Не моя. Совсем. Похожа на костюм бомжа: грубая ткань, юбка, все в дырах и в грязи. Я попыталась сжать руку в кулак. Пальцы слушались плохо, но я их разглядела. Тонкие, слишком длинные. Чужие руки. Во мне все кричало, что это не мое тело. Да, я была стройной, но… не такой. Это была не я. Паника подкатила комком к горлу.

И тут — лай. Где-то совсем рядом. Громкий, злой.

Я замерла, вжалась в листья. Сердце колотилось где-то в висках. Сверху показалась собачья морда. Большая, рыжая. Она принюхалась, не рычала, а смотрела на меня с каким-то… любопытством.

Потом — шаги. Человек.

Он склонился надо мной. Мужчина. Лицо строгое, уставшее, но без злобы. Одет он был… ну совсем как на исторической реконструкции. Длинный плащ, сапоги, странная шапка. Усы.

«Боже, — мелькнула дурацкая мысль сквозь ледяной туман в голове. — Может, тут кино снимают?»

Он что-то сказал. Голос был низкий, спокойный. Я не разобрала. Открыла рот, чтобы попросить о помощи, объяснить, что я тут случайно, что меня, наверное, похитили. Но из горла вырвался только хрип. Язык не слушался. Зубы стучали так, что, казалось, расколются.

— Ли… Лиз… — выдавила я наконец. Свое имя. Больше ничего не получалось.

Он скинул с себя плащ и завернул меня в него. Материя была тяжелая, пахла конем, лесом и… чем-то безопасным. Потом он легко поднял меня, как перышко. Это было унизительно и невероятно удобно. У меня не было сил даже голову держать.

Дальше — конь. Настоящий, огромный, из-под которого валил пар. Мужчина вскочил в седло, усадил меня перед собой, прижал. Тепло от его тела било через толстую ткань. Я обмякла. Мы понеслись.