— Зайди, Лизонька, если не занята. Надо весенние дела обсудить.

Он сидел за столом, но бумаги перед ним были отодвинуты. Ждал.

Я вошла, немного натянутая после общей, такой светлой утренней радости. Сели друг напротив друга. Сначала говорили о деле: о теплице, о первом урожае.

А потом я не выдержала. Планы и расчеты, которые копились во мне, хлынули наружу. Я схватила со стола чистый лист бумаги, карандаш и начала рисовать.

— Смотрите, Николай Сергеич, — говорила я, увлеченная, водя карандашом по бумаге. — Я говорила с Фомичем о семенах. Нашего запаса хватит, чтобы прокормиться. Но если мы хотим больше — больше урожая, раньше сроков, новых культур — нужно докупать. И менять подход.

Он кивнул, позволяя продолжить.

— Вот здесь, в теплице, — я ткнула карандашом в нарисованный прямоугольник, — мы сделаем не просто грядки, а рассадную фабрику. Все, что боится заморозков — томаты, перцы, огурцы, патиссоны, — мы посеем здесь в марте. К маю у нас будут не семена в холодной земле, а крепкие, закаленные растения с месяцем форы. Они приживутся мгновенно и урожай дадут на полмесяца, а то и месяц раньше. Это значит выше цена на рынке.

Я перевернула лист, рисуя уже схему полей.

— А с зерновыми можно рискнуть. Есть метод раннего посева по мерзлоталой почве. Как только сойдет снег и земля чуть оттает на палец, сеем. Семена лягут в холодную влагу, наклюнутся и будут ждать тепла. Как только придет, взойдут первыми, обгоняя все сорняки. Корневая система разовьется мощнее, потому что использует весеннюю влагу. Риск вымерзания есть, но если подобрать морозостойкие сорта и высевать часть полей таким образом, мы выиграем время и увеличим шансы на урожай даже в засушливый год.

Я говорила, не поднимая головы, увлеченная своими планами, которые простирались на месяцы, на годы вперед. Это были не фантазии, а выверенная, пусть и непривычная, агрономическая логика. И только когда закончила и наконец посмотрела на него, то замерла.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел не на мои схемы, а на меня. Его лицо было непроницаемым, но глаза… В них горел какой-то странный, глубокий огонь. Не удивления, не скепсиса. А чего-то другого. Более серьезного.

Он долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно, очень медленно произнес:

— Твои планы… они на годы вперед. Ты думаешь не об одном сезоне. Ты думаешь, как полководец. С расчетом, с резервом, с ходами наперед. Ранний посев по мерзлоте… Это рискованно. Но если расчеты верны… — Он провел рукой по подбородку, и в его взгляде мелькнул азарт настоящего хозяина, увидевшего новый, смелый путь. — Это может перевернуть все.

Мне стало немного не по себе от этого пронизывающего внимания.

— Я просто хочу, чтобы земля не простаивала и работала на полную силу, — смущенно пробормотала я. — Чтобы отдача была максимальной. Чтобы вложения в семена и труд окупились сторицей.

Он поднялся. Не резко, а плавно, как большая кошка. Обошел стол и остановился прямо передо мной. Его тень накрыла меня, но не пугала. Николай смотрел на меня сверху вниз, и взгляд его был тяжелым, прямым, пронизывающим.

— Я слушаю тебя, — сказал он тихо, — и понимаю одну вещь. У тебя есть планы на землю. На урожай. На все это хозяйство. Ты видишь его будущее. А у меня… — он сделал крошечную паузу, и воздух между нами стал густым, как мед, — у меня теперь один главный план. Ты.

Я не успела ничего сообразить, не успела испугаться или обрадоваться. Он наклонился. Его пальцы, теплые и твердые, мягко взяли меня за подбородок, приподняли мое лицо. И он поцеловал меня.

Это не был страстный, жадный поцелуй. Это было что-то другое. Вопрошающее. Нежное. Как будто он проверял последнюю, самую важную границу. Как будто спрашивал: «Можно?»

И я… я не оттолкнула его. Я замерла, и все внутри во мне замерло вместе со мной. А потом мои руки, сами собой, неуверенно поднялись и легли на его рукава, ощущая под тканью твердые мышцы. Я ответила на поцелуй. Сначала робко, потом чуть увереннее.

Он отстранился всего на сантиметр. Его дыхание было неровным, теплым у моего лица. Голос, когда он заговорил, звучал низко, хрипло, будто через силу.

— Я отпущу, если скажешь, — прошептал он. — Скажи «нет» и больше ни слова. Но я должен был. Я люблю тебя, Лизонька. Не как находку. Не как агронома. А как женщину. Самую упрямую, умную, невероятную… и свою.

Он сделал глубокий вдох, и его пальцы осторожно провели по моей щеке.

— И если уж кому-то предъявлять права, так это мне. Самые законные. В качестве мужа. Останешься со мной? Навсегда. Не как временная гостья. А как хозяйка. Моя жена.

Я смотрела в его глаза. Серые, ясные, полные той самой стальной решимости, которую я видела в нем всегда. Но теперь в них было еще и что-то беззащитное. Ожидание. И бесконечная нежность.

Весь мир сузился до этой комнаты, до его лица, до тиканья часов на камине. Никакого страха, никакой неуверенности, никаких теней прошлого. Только он. И я. И этот простой, страшный и прекрасный вопрос.

Я не могла говорить. Горло сжалось. Я просто кивнула. Один раз. И едва слышно, на выдохе:

— Да.

Он не закричал от восторга. Не подхватил меня на руки. Он просто… выдохнул. Глубоко, с облегчением, будто сбросил с плеч тяжкий, невыносимый груз. И притянул меня к себе. Просто прижал, крепко-крепко, положив подбородок мне на макушку. Я уткнулась лицом в ткань его рубахи, чувствуя биение его сердца: ровное, сильное, теперь уже навсегда мое.

Мы стояли так молча, в тишине кабинета, залитого мягким светом лампы. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Все было сказано.

Утро перед праздником началось не с планов на теплицу, а с запаха пирогов. Густого, теплого, он витал по всему дому. Я стояла в коридоре, слушая звуки с кухни. Стол должен был стать особенным. Не просто обильным, а… нашим.

Новый год. Как же без «Оливье»?

Мысль пришла сама собой, крепкая и ясная. В моей старой жизни это было аксиомой: канун праздника, и холодильник, заставленный мисками с этим салатом. Традиция. А здесь, в этом времени, ее не было. Да, рецепт существовал где-то в столичных ресторанах, как диковинка для богатых. Символ другой, недоступной жизни. Мне так хотелось принести сюда кусочек той, всеобщей радости. Сделать эту «барскую роскошь» нашей, усадебной традицией. Пусть удивятся. Пусть попробуют.

А еще… крылышки. Все эти недели я наблюдала за Маврой. Видела, как она ловким движением отсекала их от тушки и без сожаления отправляла в чан: на бульон для прислуги или просто в отходы. «Мелочь, несерьезно», — читалось в ее движениях.

А у меня в голове всплывали картинки: липкие, румяные, запеченные в меду и горчице крылышки, за которые в моем мире дрались на вечеринках. «Ребра барбекю, крылышки Buffalo…» Здесь об этом и понятия не имели.

«Идеальное оружие», — подумала я. Превратить то, что все считают отбросом, в главный хит застолья. Показать, что бережливость — это искусство. И что настоящий праздник — он для всех, от барина до последнего дворового мальчишки. Пусть у каждого на щеках будет этот сладко-острый, липкий блеск.

Я зашла на кухню. Мавра вынимала из печи пироги. Пелагея чистила репу.

— Доброе утро. Можно я помогу?

Пелагея посмотрела на меня с укоризной.

— Помочь? Ты же, Лизонька, по теплицам больше. Тут у нас все под контролем. По старинке.

— Я знаю. Но я хочу сделать кое-что еще. Два блюда. Одно — особенное, столичное. Второе… ну, увидите.

Мавра перестала вынимать пироги.

— Столичное? Какое же такое?

— Салат, — сказала я твердо. — Холодный, нарезанный кубиками. С отварной говядиной, яйцами, солеными огурцами, картошкой и… зеленым горошком.

Наступила пауза. Пелагея медленно отложила нож.

— Горошек? — переспросила она, и ее голос стал сухим. — Зеленый горошек зимой, Лизонька? Ты понимаешь, о чем? Его либо в городе покупают, за большие деньги, либо свой сушат. А тот жесткий, его вымачивать надо долго. И зачем? Чтобы в салат покрошить? Мясо резать в салат — уже расточительство, а тут еще и горох дорогой да хлопотный…