— Теперь, — сказала я, когда он допил сироп и скривился от его горько-сладкого вкуса, — час-полтора не выходить из дома. Пар расширил сосуды, можно простудиться еще сильнее. А я… я в теплицу схожу. Проведать свои владения.

Он кивнул.

— Иди. Только… будь осторожна. Не одна ходи.

Я уже собиралась ответить, что днем и в двух шагах от дома ничего не случится, но промолчала. Просто кивнула.

В сенях я натянула валенки, накинула тулуп и, завязав платок, вышла во двор. Морозный воздух ударил в лицо, свежо и болезненно после домашней духоты. Двор, обычно оживленный, казался вымершим. Только у сарая кучка мужиков, среди которых я узнала Степана и Андрея, о чем-то негромко совещалась. Увидев меня, они замолчали и проводили взглядом. В нем уже не было прежнего любопытства к «диковинке». Было что-то другое: настороженное уважение, смешанное с вопросом. «Барышня с темным прошлым» — будто говорили их глаза. Та, из-за которой в усадьбу ночью с факелами ломятся.

Я потупилась и быстрым шагом направилась к теплице. Мое царство. Мой якорь.

Дверь скрипнула. Внутри пахло теплой землей, прелым навозом и жизнью. Печь тихо потрескивала. И первое, что я увидела, войдя, это не свои грядки, а Никиту.

Он стоял у дальней стены, рядом с двумя полными деревянными ушатами темного, перепревшего навоза. Увидев меня, он вздрогнул, словно его поймали на месте преступления, и опустил глаза.

— Никита, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Вы здесь? Барин велел навоз подвезти?

— Я… сам, барышня, — просипел он, не поднимая головы. — Думал, подсобить. Ты же вчера… да и всегда… много трудишься.

Что-то в его тоне было не так. Слишком виновато, слишком подобострастно. Я сделала шаг ближе.

— Что случилось, Никита?

Он поднял на меня взгляд. Лицо у него было серым, осунувшимся, глаза бегали.

— Барышня… я… я знаю, что ты видела. Тогда, у конюшни. Как я… кобыле той, гнедой, мерку недосыпал.

Тишина в теплице стала вдруг очень громкой. Слышно было, как дрова в печи потрескивают.

— Я видела, — подтвердила я тихо.

Он сглотнул, его кадык заходил ходуном.

— Я думал… сразу сдашь. А ты… ты не сдала. Потом ягнят спасала, барина лечишь… В хозяйство душу вкладываешь. Хорошая девушка. А я… я дурак, барышня. Жадный, слепой дурак.

Он говорил сбивчиво, торопливо, словно боялся, что его перебьют.

— Испугался я тогда, как барин в ту ночь, морозную, с мужиками в конюшню пришел лошадей спасать. Смотрел он вокруг… я думал, заметил, да некогда было сказать. А потом эти… чужие, с факелами… — Никита махнул рукой в сторону дома. — Понял я, барышня. Понял, что к чему. Барин — человек строгий. Если сейчас всплывет про мое воровство… в лучшем случае, по шее надает да со двора сгонит. А мне идти-то некуда. Семья.

Он замолчал, переводя дух. Потом выпрямился чуть-чуть, глядя мне прямо в глаза, уже без прежней трусливой хитринки.

— Кобыла та, гнедая… она теперь на полной мере. Отъедается. Глянь, коли не веришь. Я больше не буду, барышня. Честно. Зря только. Не губи ты меня. Не сдавай барину.

Я смотрела на него, на этого испуганного, мелкого воришку, который был частью этого мира, этой усадьбы, этой сложной, живой машины. И злости на него не было. Была усталость. И странное понимание.

— Я и не собиралась сдавать, Никита, — сказала я спокойно. — Если бы собиралась, давно бы сказала. Я ждала, что вы сами одумаетесь.

Он аж подпрыгнул, глаза округлились.

— Правда?

— Правда, — я подошла к ушатам, потрогала навоз. Хороший, старый, тот самый. — Барин доверяет вам конюшню. Лошади — его сила, его хозяйство. Не подводите его больше. И себя не подводите.

— Не подведу! Клянусь! — Никита перекрестился широким, мужицким крестом. — Спасибо тебе, барышня. Большое спасибо. Дай Бог тебе здоровья… и… и чтоб все у тебя хорошо было с этими… с приезжими. А я, коль надо будет, сам за тебя горой встану. Вот те крест!

Он еще раз поклонился, почти в пояс, и, пятясь, выскользнул из теплицы, оставив меня наедине с двумя ушатами навоза и внезапной, тихой победой.

Я стояла, слушая, как скрипит снег под его удаляющимися шагами. Первое мое сражение в этой усадьбе. И я выиграла его. Не доносом, не силой, а просто… человечностью. И пониманием.

Потом я выдохнула и подошла к своим грядкам. К своему настоящему делу.

На первой, экспериментальной полосе уже вовсю зеленели петельки укропа и лука. Бледные, нежные, но живые. Настоящие. Я присела на корточки, осторожно провела пальцами по влажной, теплой земле. Потом перешла к маточникам с клубникой. Усы уже дали корешки, цеплялись за грунт. Я поправила один, подсыпала земли.

Работа успокаивала. Руки сами знали, что делать: проверить влажность, подрыхлить, поправить. Мысли, крутившиеся в голове бешеным вихрем — отец-деспот, похотливый жених, угрозы, страх — понемногу утихали, укладывались в стройные, практичные ряды. Здесь, в этом стеклянном мире, все было просто: земля, тепло, вода, рост. Никаких двойных смыслов, никаких теней прошлого. Только жизнь, которая брала свое, вопреки зиме, вопреки всему.

Я подошла к термометру. Плюс пятнадцать. Печь работала исправно. Я подбросила полено, поправила заслонку.

Потом обернулась, окинув взглядом свое маленькое царство: зеленеющие всходы, спящие ягнята в углу (их уже готовились переводить обратно в овчарню, окрепших), аккуратные грядки-«пироги», пахнущие навозом и будущим урожаем.

Да, у меня было темное прошлое, имя которого — Анастасия. Да, за мной пришли. Да, впереди была битва. Но здесь и сейчас, под стеклянной крышей, в тепле, которое я сама создала, я была Лиза. Та, что может разбудить землю зимой. Та, что может вылечить барина. Та, что только что, не сдав, превратила потенциального врага в… не то чтобы друга, но в человека, который теперь обязан тихой лояльностью.

Это было мало. Но это было что-то. Прочный камешек в фундаменте моей новой жизни.

Я распрямила спину, смахнула со лба выбившуюся прядь и пошла к выходу, чтобы посмотреть, как там Николай Сергеевич. И чтобы напомнить ему про компресс на вечер.

Битва за право быть Лизой только начиналась. Но сегодня, сейчас, я чувствовала в себе силы ее выдержать. Потому что за спиной у меня была не только тень Анастасии, но и теплая, пахнущая землей и надеждой крепость под стеклянной крышей. И человек в доме, который сказал: «Пока я жив, твое место здесь».

(Николай)

Ожидание подобно медленному яду: оно не убивает сразу, но день за днем подтачивает разум, заставляя слышать угрозы в скрипе половиц и видеть врага в каждой тени за окном. Особенно когда знаешь, что где-то там, за снежными полями, двое подлецов совещаются, как лучше ударить.

У меня уже кулаки чесались от этой проклятой неопределенности. Я пялился в замерзшее окно кабинета, поджидая ту самую зловещую карету или отряд урядников. Но дорога была пуста, лишь редкие сани с мукой или с дровами ползли от ворот к амбарам и сараям: обычная, мирная жизнь, которая сейчас казалась дразнящим фарсом.

У меня было два варианта на уме. Первый: эти господа просто обожглись на первом наскоке и теперь вылизывают раны. Второй, куда более вероятный: они не дураки и роют под меня тоннель поглубже.

Ростовцев — человек с лопнувшим самолюбием и, я готов был поспорить, с дырявым карманом. Такие не отступают: они ищут, за что уцепиться. А Кирьянов… Этот щеголь смотрел на Лизу не как на потерянную невесту, а как на упущенную собственность. В его глазах читалась не боль, а злость игрока, у которого выхватили из-под носа верную взятку.

И вот что меня бесило больше всего: я мог строить догадки, но у меня не было фактов. Только инстинкт охотника, который чует, как ветер меняется перед грозой. Ждать, когда грянет гром, не в моих правилах. Но и скакать в город наобум, без четкой цели, было глупо. Оставалось одно: готовить укрепления и надеяться, что Анисим копнет достаточно глубоко, чтобы докопаться до какой-нибудь вонючей правды.