Лизонька ходила, как тень, бледная, но упрямая. Она почти не говорила о произошедшем, только справлялась о моем кашле и пропадала в своей теплице. Я видел, как она там копается, поправляет ростки, проверяет ягнят. Работала она с каким-то остервенением, будто пыталась эту землю, это стекло и пар превратить в неприступную стену между собой и своим призрачным прошлым. Мне это нравилось. Упрямство — хорошая броня.

Я уже собирался и сам сходить в теплицу, просто чтобы своими глазами увидеть, что хоть что-то в этом мире растет и здравствует, а не замерло в гнетущем ожидании, когда во дворе раздался знакомый, лихорадочный топот. Не обычный стук копыт, а тяжелый, учащенный галоп загнанной лошади. Сердце глухо стукнуло где-то под ребрами: либо вести, либо беда.

Минуту спустя Анисим, бе стука, ввалился в кабинет, сбрасывая с плеч шубу, запорошенную снегом. Лицо его было красно от мороза, но глаза горели тем самым сосредоточенным огнем, который я давно у него не видел. От коня, мелькнувшего за окном, валил густыми клубами пар, как от паровоза.

— Коня сдал? — спросил я первым делом, уже наливая из графина в стакан воды.

— Конюху, барин, на ходу… — Анисим отдышался, приняв стакан. Выпил залпом, смахнул с усов изморозь. — Спасибо.

— Садись, — кивнул я на стул напротив. — Вижу, гнал без оглядки. Выдыхай и докладывай по порядку. Сначала по формальностям.

Анисим тяжело опустился на стул, достал из-за пазухи потрепанную записную книжку. Руки у него слегка дрожали: то ли от усталости, то ли от нервного напряжения.

— Докладываю, Николай Сергеич. Все подтвердилось. И еще кое-что нашлось… такое, от чего в жилах стынет. Сначала по фактам. Нотариус Гусев подтвердил: имение Ростовцевых, «Отрадное», заложено и перезаложено. В долгах как в шелках. В прошлом году даже на лес продавали, чтобы проценты платить. Если к весне не найдут крупную сумму — аукцион.

Я кивнул. Так я и думал. Запах разорения от того краснолицего крикуна так и витал.

— Кирьянов? — спросил я, чувствуя, как в груди сжимается холодный комок.

— Тут, барин, копать пришлось глубже, — Анисим перелистнул страничку, и голос его понизился, будто он боялся, что его услышат за стенами кабинета. — Поручик Андрей Владимирович Кирьянов. Птица высокого полета. Отец — тайный советник, мать — из купеческих, но с капиталами старыми. Сам Андрей Владимирович службу в гвардии для вида несет, а душу отдает картам, скачкам и… скандалам. Характер, — Анисим помялся, подбирая слова, — жестокий. И азартный до беспамятства. Одна история с избиением актера из-за какой-то актрисы была на слуху, но отец, как и всегда, замял.

Я молча переваривал информацию. Картина вырисовывалась четкая и безрадостная. Не просто наглый жених, а избалованный столичный хищник с железной защитой за спиной. Такие не отступают. Для них люди вроде Ростовцева — разменная монета, а девушки вроде… вроде Лизы — трофеи. И грязь к их репутации не липнет, ее счищают деньгами и влиянием.

— Значит, связи и деньги — его главный козырь, — констатировал я, глядя на желтоватое пламя свечи. — А наш главный вопрос: как такой сокол связался с разорившимся провинциалом? Свадьба с бесприданницей — не его стиль.

— Вот-вот, — Анисим оживился, придвинулся. — Тут-то и самая соль. Узнал я это от Егора Петровича в управлении, а он от одного соседа ихнего, кутилы и болтуна, который в тот вечер за карточным столом сидел.

Он сделал паузу для важности, и в кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном ветер скулит в трубе.

— Было это полгода назад, на большом обеде у предводителя. Вино лилось, настроение игривое. Кирьянов, видать, присмотрел Ростовцева: того уже тогда шатало. Подсел, предложил партию в вист, потом в штосс. Ростовцев поначалу отнекивался, но Кирьянов его поддел, мол, «старая гвардия уже и карты в руки взять боится?». Ну, тот полез. Сначала везло, он разошелся. Потом, как отрезало. Ставил все, что было, потом — векселя. К утру проиграл сумму, которой хватило бы, чтобы его имение трижды выкупить.

Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы. Я ненавидел карточные долги. Глупейший способ пустить по ветру все, что есть.

— И?

— А когда ставить уже было нечего, — продолжал Анисим, понизив голос, будто боялся, что стены услышат, — Кирьянов откинулся на спинку стула, закурил папиросу и так, с ледяной усмешкой, говорит: «Ну что, Алексей Семеныч? Должок-то у вас внушительный. А имение ваше мне, честно говоря, даром не надо: хлопот только. Давайте так: я списываю вам весь долг. Имение ваше остается при вас. А вы мне… руку вашей дочери даете. Избавитесь от долга, пристроите девицу. И будем считать, что все честь по чести».

В кабинете стало душно. Я представил эту сцену: дымный зал, пьяные рожи, побледневшего, обливающегося потом Ростовцева и этого щеголя с сигарой, покупающего себе жену, как породистую кобылу.

— И он согласился? — спросил я, уже зная ответ.

— В угаре, под хохот всей компании, дал «слово дворянина». Думал, выкрутился. Проблема-то в один момент решилась: и долги списал, и имение сохранил, и дочь, как он думал, в золото окунул. Только честь… — Анисим развел руками, — ее, выходит, он и проиграл.

Я молчал, переваривая. Все вставало на свои места. Бешеная ярость Ростовцева — это не отеческая тоска, а панический страх банкрота, у которого из-под ног выбивают последнюю доску. А наглая уверенность Кирьянова — это не жениховский пыл, а холодная расчетливость кредитора, получившего расписку на живого человека.

— А сама барышня? Анастасия? Что о ней говорят?

— Тихая, — сказал Анисим просто. — Говорят, болезненная, склонна к меланхолии. Читала много, на фортепьяно играла. После того как отец объявил ей о «счастливой участи», вроде как в себя не приходила, замкнулась. Никто не удивился, когда узнали, что перед самой свадьбой сбежала. Думали в горячке, может, с горя руки на себя наложила. Искали у реки. А она, выходит, в лес подалась.

«Склонна к меланхолии». «Тихая». Это был не портрет моей Лизы. Моя Лизонька была из другого теста: упрямого, живого, целеустремленного. Но страх… страх мог все переплавить. Страх и отчаяние могли загнать тихую девушку в зимний лес, а потом выковать из нее бойца.

— Кирьянов, — вернулся я к главному, — он теперь что? Намерен брать свое?

— Как дважды два, — кивнул Анисим. — По словам того же болтуна, Кирьянов уже вложился: сделал заказ на бриллиантовый гарнитур невесте, заказал карету, разослал приглашения в Петербург. Для него это теперь дело принципа и… репутации. Если его «купленная» невеста сбежит, он станет посмешищем в своих кругах. Он не отступит. Будет давить через закон, через связи отца, через все.

Я откинулся на спинку кресла. В голове уже выстраивалась стратегия. Их сила в деньгах, связях и формальном «слове дворянина». Наша сила — в фактах, в грязи этой сделки, и… в несгибаемости самой Лизы.

— Спасибо, Анисим. Молодец. Иди, отдохни. И скажи Степану: охрану не ослаблять. Теперь мы знаем, с каким противником имеем дело. Он будет бить жестко.

Когда управляющий ушел, я еще долго сидел в темноте, глядя на танцующее пламя свечи. В голове крутились мысли: как использовать эту информацию? Куда ударить? Надо было поговорить с Лизой. Не как барину с подопечной, а как союзнику. Потому что битва эта была теперь общая.

Вечером мы, как обычно, сидели за чаем. Пелагея накрыла стол без обычных церемоний, поставила самовар, пироги с капустой и быстро удалилась, бросив на нас взгляд, полный немой тревоги. Мы остались одни в теплом, уютном кругу света от лампы.

Лиза сидела напротив, в том самом синем платье. Она аккуратно размешивала ложечкой мед в чашке, но взгляд ее был где-то далеко, за стенами дома, в темноте.

— Ваш Анисим вернулся, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Конь был взмыленный.

— Вернулся, — подтвердил я. — Привез новости. Невеселые, но полезные.

Она подняла на меня взгляд. В ее серых глазах не было паники, только усталая готовность услышать худшее.