— А к Новому году что будем делать? — спросила я, отламывая кусок пирога. — У вас тут как принято?

Спросила и сразу же поняла свою ошибку. Пелагея на секунду замерла, перестала вытирать руки о фартук и посмотрела на меня с молчаливым, но красноречивым удивлением. Будто я спросила, как у них тут дышать принято.

— У нас, Лизонька? — переспросила она, и ударение на слове было мягким, но точным. — Да как… по-старому. В церковь сходим, дома посидим. Гуся зажарим, пирогов напечем, студень… все как у людей, — она сделала паузу, и ее взгляд стал чуть прищуренным, изучающим. — А у вас разве не так?

Этот встречный вопрос повис в воздухе: прямой и неудобный. Николай, сидевший напротив, перестал листать какую-то бумагу и поднял на нас взгляд, явно заинтересованный тем, как я вывернусь.

Мне ничего не оставалось, кроме как отступить, сделав вид, что ничего не заметила.

— Да нет, я просто… интересуюсь, — смущенно пробормотала я. — У всех же обычаи разные.

Я помолчала, глядя на темное окно, в котором отражался теплый свет лампы. В голове сами собой всплыли картинки: запах хвои, блеск игрушек, трепетное ожидание чуда.

— Знаете, — сказала я тихо, больше думая вслух, — чего не хватает дому к празднику? Настоящей елки. Чтоб пахло хвоей и… волшебством. Для всех.

Пелагея аж подпрыгнула на стуле.

— Барышня! Да это ж городские вычуры! У нас так не заведено! Елка — это только в гостиных у барышень столичных, со свечками да игрушками… пожар еще устроить!

— А почему бы и нет? — мягко, но твердо перебил ее Николай.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня. Не на Пелагею, а на меня. В его взгляде не было вопроса, было тихое, ясное решение.

— Традиция хорошая. И не новая. В городе в порядочных домах ее ставят уже не первый десяток лет, — он на секунду отвел глаза, обращаясь к управляющему, но тут же вернул их мне. — Что думаешь, Анисим?

Управляющий пожал плечами.

— Да мне-то что… Если барину угодно. В лесу елок не меряно. Выбрать можно.

— Вот и отлично, — заключил Николай, и его голос прозвучал как приказ, отданный самому себе. — Завтра с утра за елкой. Вели мужикам съездить, выбрать самую пушистую, ровную. Заведем свою традицию, — он отпил чаю, поставил чашку со звоном. — Для наших домочадцев.

Пелагея покачала головой, но спорить не стала. Видно было, что сама идея ей даже отчасти нравится.

— Ну, раз уж так… — пробормотала она, и в голосе ее послышалась деловая жилка. — Тогда уж и игрушки надо. Орехи позолотить, яблоки на нитку… А конфеты у Мавры в запасе есть, в фольге завернутые. И свечи… только уж будем смотреть в оба, чтоб не случилось чего.

Разговор зашел об игрушках, о подарках для дворовой детворы, о том, куда поставить лесную красавицу. Атмосфера за столом стала по-настоящему теплой, почти семейной. Я сидела, слушала их, и внутри медленно растекалось тихое, глубокое счастье. Не эйфория, не восторг, а именно счастье: простое, твердое, как этот дубовый стол под ладонью.

Угроза миновала. Буря отгремела. Теперь впереди была зима, праздник, а за ним весна, посевная, новые планы. И я была здесь. Не гостья, не временная находка. А своя. Хозяйка. И у нас с Николаем Сергеичем была теперь своя традиция.

На следующее утро меня разбудил такой гомон со двора, будто там не усадьба, а ярмарка. Смех, топот, мужские голоса, детские возгласы. Я вскочила, подбежала к окну, отдернула занавеску и обомлела.

Посреди двора, прямо на снегу, лежала красавица: огромная, пушистая, темно-зеленая ель, вся в инее, будто в кружевах. Вокруг нее толпились мужики: Игнат, Андрей, Федот, еще пара дворовых. Они что-то горячо обсуждали, руками размахивали, и у всех лица были такие озабоченные и в то же время радостные: ну точно как у мальчишек.

Сердце екнуло от нежности. Значит, не отмахнулся Николай. Вспомнил.

Я наспех оделась, уже быстро и привычно, накинула на плечи шаль и выскользнула из комнаты. Внизу, в гостиной, уже шла настоящая работа. Николай стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы домашних брюк, и смотрел то на пустой угол, то в окно, на двор. Лицо у него было сосредоточенное, как перед важным сражением, но в уголках глаз собирались смешные морщинки: явно настроение было на высоте.

Увидев меня, он кивнул коротко, без лишних церемоний.

— Вот и наша затейница. А мы тут голову ломаем. Думаем, где ставить-то эту лесную царицу. Как считаешь?

Я оглядела комнату. Высокие потолки, простор. Инстинкт и память о прочитанных когда-то инструкций по технике безопасности сработали мгновенно.

— Ни в коем случае не у камина, — решительно сказала я. — Жар, искры… это же прямая дорога к пожару. Да и елка от тепла за два дня осыплется, иголки полетят. Нет, нужно к окну. Там прохладнее, и свет на нее падать будет, еще наряднее станет выглядеть.

Он приподнял бровь, оценивающе посмотрел на пустой угол у большого окна, затем на меня. В его взгляде мелькнуло уважение к практичному расчету.

— Дельно, — коротко кивнул он. — На пожары я тоже небогат. К окну так к окну, — и обернулся к дверям, где уже маячила фигура Анисима Ивановича. — Слышал, Анисим? К большому окну ставить. Аккуратно, ветки не обломать.

И пошла работа. Я думала, мужики все сделают сами, а Николай будет стоять в стороне, начальственно наблюдая. Ан нет. Он первым подошел к двери, когда вносили елку, помогал разворачивать. Рукава рубахи закатал выше локтей, и я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях, когда он принимал на себя тяжесть ствола.

— Легче, легче, ребята! — командовал он, но не громко, а как-то по-деловому, по-свойски. — Андрей, ты левее. Федот, поддержи снизу. Так, пошли.

Они двигались медленно, осторожно, как с драгоценной хрупкой вазой. Елка вошла в комнату, заполнила ее запахом мороза, смолы и чего-то дикого, лесного. Установили в большое ведро, уже наполненное песком и камнями, стали выравнивать, подпирать клиньями. Николай то приседал, проверяя устойчивость, то отходил, оценивая общий вид. И все это своими руками. Не приказами, а участием.

Я стояла и смотрела, и внутри что-то таяло, как тот самый иней на ветках.

Когда елка наконец стояла ровно и гордо, будто всегда тут и росла, принесли ящик. Старый, потертый, пахнущий прошлым. Пелагея открыла его с таким видом, будто вскрывала сундук с сокровищами.

— Вот, все, что осталось от покойной барыни, от матушки Николая Сергеича, да от сестры его, — сказала она, доставая что-то завернутое в пожелтевшую бумагу. — Когда-то ставили, потом… перестали. А вещи-то сберегли.

Мы развернули «богатства». Из пожелтевшей бумаги выглянуло скромное, но милое праздничное наследие. В первую очередь фигурки из картона и папье-маше: позолоченный ангелочек с чуть потускневшим ликом, несколько пузатых шишек, покрытых серебряной краской, и пара склеенных из картона рыбок с чешуей из фольги.

Рядом лежали настоящие елочные украшения в их старинном виде: несколько яблочек, восковых, легких и душистых, с вплавленной в них тонкой петелькой из проволоки; позолоченные и посеребренные грецкие орехи, аккуратно проколотые и продетые на алые шелковые нитки. Были и простые, но от этого не менее ценные стеклянные бусы: крупные, синие и малиновые, слегка пыльные.

Самым большим сокровищем показались стеклянные шары, бережно завернутые каждый в отдельную мягкую ткань. Их было всего штук шесть: два синих, два красных, один серебристый и один с ручной росписью золотой краской, изображавшей заснеженную избушку. Краска немного потрескалась от времени, но от этого шар казался еще дороже.

Были и пряники, уже, конечно, не для еды, а для красоты: твердые, как камень, покрытые белой глазурью и украшенные цветным цукатом.

В самом низу ящика, завернутая в бархатную тряпицу, лежала восьмиконечная Вифлеемская звезда, главное завершение убранства.

Пелагея взяла восковое яблочко, покрутила в руках, и на ее обычно суровом лице промелькнуло что-то теплое, почти улыбка.