— Ну что, съела? — спросила она, когда я поставила пустую миску. — Молодец. Теперь полежи, отдохни. Барин, чай, скоро зайдет, проведает. Поговорить хочет.

В груди что-то екнуло. Главный экзамен.

— Хорошо, — тихо сказала я.

Пелагея забрала поднос и вышла. На минуту в комнату заскочила та самая девушка, что помогала вчера. Анюта. Схватила таз с водой и исчезла. Я снова осталась одна. Силы, подкрепленные едой, понемногу возвращались.

Я подошла к окну, растерла ладонью заиндевевшее стекло. Двор. Большой, заснеженный. Люди в тулупах и валенках сновали между амбарами, таскали мешки, запрягали лошадь в сани. Жизнь кипела, не обращая на меня никакого внимания.

Вернулась к кровати, села на край, не ложась, просто прислонившись спиной к высокой, резной спинке. И стала ждать.

(Лиза)

Шаги в коридоре послышались не скоро. Твердые, уверенные, неспешные. Они остановились у двери. Короткая пауза, и негромкий стук.

— Войдите, — выдохнула я.

Дверь открылась. На пороге стоял он. Мой спаситель. Без длинного плаща, в простой, но добротной шерстяной куртке поверх светлой рубахи, в сапогах. Высокий, широкоплечий, с темными, чуть вьющимися волосами и аккуратной бородкой. И с той же строгой, усталой внимательностью во взгляде, что и вчера в овраге. Он вошел, но не стал подходить близко, остановился в двух шагах от кровати, давая мне пространство.

— Добрый день, — сказал он. Голос был таким же, как вчера: низким, спокойным, без какой-либо слащавости или подобострастия. — Как самочувствие?

Я сделала движение, чтобы встать — вдруг так положено? — но он едва заметно мотнул головой.

— Сидите, сидите. Не церемоньтесь. Вы еще слабы.

Я замерла, просто кивнув.

— Спасибо. Лучше. Гораздо лучше.

Он кивнул. Присел на табурет.

— Меня зовут Николай Сергеевич Каменев. Это моя усадьба. Вы — в безопасности. По крайней мере, от холода и голода.

Он помолчал, изучая мое лицо. Я не опускала глаз, но и не смотрела прямо на него: уставилась куда-то в пространство за его плечом.

— Пелагея говорит, вы ничего не помните, — продолжил он, уже без предисловий. — Ни своего прошлого, ни как здесь оказались. Это правда?

Вопрос висел в воздухе. Я сжала пальцы в складках платья. Страх вернулся, холодной волной, но вместе с ним вернулась и та ясная, ледяная мысль: «Только так. Другого выхода нет».

Я медленно подняла на него глаза. Постаралась, чтобы в них не было хитрости. Только пустота. И ужас. Настоящий, выстраданный за эти сутки ужас.

— Правда, — прошептала я. И голос задрожал сам по себе, без притворства. — Я не помню… ничего.

— Странно, — произнес он тихо, больше себе. — Одежда на вас была… простая, но не крестьянская. Руки… не работницы. А оказались вы в глухом лесу, в двадцати верстах от ближайшего жилья. Без вещей, без следов. Как будто с неба упали.

Сердце екнуло. Он был умнее и наблюдательнее, чем я надеялась.

— Я не знаю, — прошептала я. И это снова была чистая правда. — Я проснулась уже там. В яме. И мне было… очень страшно.

Последние слова сорвались с губ сами, сдавленным, детским голосом. Я не играла. Воспоминание о том леденящем, беспомощном ужасе нахлынуло с новой силой. Я сглотнула комок в горле.

Он заметил. Его лицо смягчилось, почти неуловимо.

— Понимаю, — сказал он просто. Потом вздохнул. — Ладно. Что было, то прошло. Теперь вы здесь, в Каменевке. Здоровье — главное. Остальное… разберемся. Поживите тут, окрепнете. А там… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от неразрешимой задачи. — Видно будет. А память… авось, вернется.

Он говорил это скорее для себя, как бы намечая план действий.

— А если… не вернется? — спросила я тихо, почти не надеясь на ответ.

Николай замер. Его лицо, такое замкнутое и строгое, на миг выдало усталое раздумье.

— Тогда, Лизонька, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то непривычно мягкая, почти растерянная нота, — придется придумывать будущее заново. И мне, и тебе. Но об этом думать еще рано.

Он повернулся, чтобы уйти, но задержался.

— Вам, наверное, скучно будет одной. Как окрепнете, прогуляться можно. По дому, по двору. Только далеко не уходите, чтобы сил хватило вернуться. И… если что нужно, то Пелагее скажите. Или мне.

Он кивнул мне на прощание и вышел, тихо прикрыв дверь.

Я осталась сидеть, прижав ладони к лицу. От его слов не стало легче. В груди было странное, смешанное чувство. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то еще. Небольшая, зыбкая точка опоры.

Он не стал давить. Не потребовал объяснений, которых у меня не было. Он дал время.

«Придется придумывать будущее заново».

Фраза звенела в голове, странная и пугающая. Но в ее глубине мерцала слабая, едва уловимая надежда. Пока есть время, есть шанс. Шанс понять, где я. И, может быть… зачем.

(Николай Каменев)

От Лизоньки я вышел с тем же ощущением, что и вчера после оврага: будто подхватил на дороге неведомый, хрупкий груз, не зная, куда его деть. Пустота в ее глазах казалась подлинной, но даже эта подлинность не проясняла ровным счетом ничего. «С неба упала» — фраза, сорвавшаяся у меня в сердцах, теперь казалась едва ли не самым логичным объяснением. А это было уже совсем нехорошо.

Спустившись, я отыскал Анисима Ивановича в конторе, быстро отдал распоряжения по текущим делам: насчет подшипника на мельнице, раздачи сена овцам, насчет отправки в город за солью и гвоздями. Управляющий кивал, записывал, но я видел, как его взгляд скользил по мне с немым вопросом. Вся усадьба уже дышала одним слухом.

— И насчет гостьи, — добавил я на прощание, уже стоя в дверях. — Чтобы никто не тревожил, не докучал расспросами.

— Слушаюсь, Николай Сергеевич, — ответил Анисим Иванович, но в его интонации прозвучала тихая обреченность. Остановить людскую молву было все равно, что пытаться загородить рукой весенний разлив.

Я махнул рукой, вышел на крыльцо и крикнул конюху:

— Норда седлать! И Шайтана ко мне!

Минут через десять я уже выезжал со двора, оставляя позади запах дыма, навоза и людской суеты. Шайтан, словно почуяв, что поездка не деловая, а душевная, несся впереди не по прямой охотничьей тропе, а петляя между березами, обнюхивая каждый пенек.

Норд, свежий и не утомленный вчерашним, бодро выносил меня на простор. Морозный воздух обжигал легкие, снег скрипел под копытами, солнце, бледное как олово, висело низко над лесом. Казалось, вот оно, то самое лекарство: скорость, холод, чистота.

Но не вышло. Мысли не улеглись, а лишь выстроились в стройную, навязчивую колонну. Белые, нетронутые руки. Взгляд, оценивающий мир, как чужую декорацию. И эта абсолютная, выжженная пустота в памяти, на месте которой у нормального человека должен быть хоть какой-то след: имя, место, лицо. В ее случае даже этого не было. Лишь отзвук паники, загнанной глубоко внутрь.

Я свернул с проселочной дороги на знакомую тропу, ведущую к егерской избушке Прохора на краю казенного леса.

Избушка, почерневшая от времени, с заиндевевшей трубой, стояла на опушке. Перед ней на колодке, свежевал тушку зайца сам хозяин. Увидев меня, он не бросил работу, лишь кивнул приветственно коротко стриженной седой голове.

— Здорово, барин. Нежданно.

— Здорово, Прохор. Мешаю?

— Какое мешаешь. Садись, коли дело есть. Али просто прокатиться?

Я спешился, привязал Норда к срубу колодца. Шайтан, обменявшись с парой местных дворняг коротким, ритуальным обнюхиванием, улегся на снег, высунув язык.

— И дело, и прокатиться, — сказал я, прислонившись к косяку. — Что с дичью в ближнем лесу?

— Тетерева на лиственницах сидят, стайками, — не поднимая головы, ответил Прохор, ловко снимая шкурку. — Вон в том осиннике, на опушке, рябчиков видел. На пару выстрелов наберется.

Охота была кстати: разрядила бы мысли. Мы взяли ружья. Шайтан, поняв настроение, преобразился: из ленивого пса превратился в собранную, вибрирующую энергией стрелу. Он повел нас вглубь леса, не гоном, а крадучись, как на птицу.