Сон накануне важного разговора — штука предательская. Вместо того чтобы выспаться и собраться с мыслями, я всю ночь проигрывала в голове один и тот же трек под названием «Идиотка, идиотка, идиотка».

Картинки всплывали самые живописные: я размахиваю руками у кадки с капустой, как заправский лектор на сельхоз-выставке. Я сыплю терминами «азот» и «севооборот» с видом слушательницы Высших женских сельскохозяйственных курсов тех времен. И, вишенка на торте, моя гениальная идея про клубнику к Новому году, выпаленная с энтузиазмом первооткрывателя. В теперешнем-то веке.

— Молодец, Лиза, — бубнила я себе, ворочаясь на скрипучем сеннике. — Не постеснялась. Теперь думай, как из этого переплета выбираться.

Утро пришло серое, нерешительное, но голова наконец-то была ясной, а тело послушным. Одевалась я уже на автомате, пальцы ловко справлялись с мелкими пуговицами и тесемками.

Вчера, после всей истории с погребом, я все же осмелилась попросить у Анюты гребень. Девушка принесла мне простую деревянную расческу и пару смущенных советов насчет кос. Война с густыми длинными волосами была долгой и кровопролитной, но я добилась своего: коса, хоть и не идеальная, висела ровно на спине, не расплетаясь и не торча колючим кустом. Это была маленькая, но важная победа над хаосом. Казалось, если уж я смогла укротить эти непокорные пряди, то, возможно, справлюсь и со всем остальным.

Решив, что сидеть в комнате в ожидании приговора худшая из пыток, я осторожно вышла в коридор. Тишина. Спустившись вниз, я застыла в нерешительности у двери в столовую. Оттуда доносился тихий стук ножа и вилки о тарелку.

Сделала глубокий вдох и вошла.

Николай Сергеевич сидел за большим дубовым столом один. Перед ним стояла полупустая тарелка от яичницы, и он доедал кусок хлеба, параллельно просматривая какую-то бумагу. Он выглядел сосредоточенным, деловым, но не мрачным.

Увидев меня в дверях, он на секунду оторвался от листа, кивнул и жестом указал на место напротив.

— Садись. Позавтракай.

Это не было ни сердечным приглашением, ни проявлением особой вежливости. Скорее, констатацией факта: раз ты здесь и на ногах, то стол общий. И это уже было что-то. Шаг в сторону нормальности. Не изгой, не затворник, а… пока не понятно кто. Но хотя бы человек, с которым можно разделить трапезу.

Пелагея, появившись из кухни с подносом, лишь чуть приподняла брови, увидев меня за столом, но ничего не сказала. Ее молчание было красноречивее любых слов: если барин разрешил, значит, так надо. Поставила передо мной тарелку с той же овсянкой, ломоть хлеба и кружку чего-то пахучего.

Пока я осторожно придвигала к себе тарелку, до меня донесся знакомый, успокаивающий аромат: мята, душица, может быть, липа… И что-то горьковатое, возможно, зверобой или тысячелистник. Простой, крестьянский травяной сбор. Мой мозг, привыкший анализировать, тут же отметил: хороший успокоительный и противовоспалительный набор. Я сделала первый глоток: горячий, с легкой сладостью меда.

Ели молча. Тишину нарушал только скрип его пера, когда Николай Сергеевич что-то помечал на бумаге, да тиканье больших стенных часов. Было неловко, но это казалось здоровее вчерашнего леденящего напряжения.

Он отложил перо, допил чай и откинулся на спинку стула, изучая меня.

— Выглядишь бодрее. Ноги слушаются?

— Да, спасибо, — кивнула я. — Гораздо лучше.

— Ладно. Значит, можем поговорить по-деловому. Пойдем в кабинет.

Сердце екнуло, попыталось спрятаться куда-то в районе пяток. Ну что ж. Пришло время платить по счетам. Я проглотила последний кусок хлеба, от которого в горле встал комок, и отправилась на казнь.

Кабинет Николая Сергеевича оказался именно таким, каким и должен быть кабинет думающего помещика: солидным, немного сумрачным и пахнущим табаком, кожей переплетов и спокойной мужской уверенностью.

Я вошла и замерла у порога, не зная, что уместнее: сесть, стоять или сразу начать оправдываться.

Он повернулся. Лицо было серьезным, но без вчерашней ледяной настороженности. Скорее уставшим и решительным.

— Садись, Лиза.

Я осторожно опустилась на краешек жесткого кожаного кресла напротив массивного стола. На столе царил образцовый порядок: стопки бумаг, пресс-папье в виде чугунного медведя, чернильный прибор. И никаких лишних деталей.

Николай Сергеевич прошелся взглядом по мне, будто сверяя с невидимым списком. Потом сел в свое кресло, сложил руки на столе.

— Давай говорить прямо, — начал он без предисловий. Его голос был ровным, деловым. — Я не знаю, кто ты. Откуда. И твоя тайна — пока твое личное дело. Выглядит это все… дико. Барышня с руками белейшими и головой, полной знаний, каких в наших пансионах не преподают. Найдена в лесу, без памяти. Сказка, да и только.

Он сделал паузу, давая словам улечься. Я молчала, сжав пальцы на коленях.

— Но я — не сказочник. Я — хозяин. И привык ценить то, что приносит пользу. А твои вчерашние слова… насчет склада, хранения, этой твоей клубники… — он чуть поморщился, произнося последнее слово, будто оно было ему физически неприятно своей нелепостью. — Они имеют вес. Не болтовня. Ты смотришь и видишь то, мимо чего другие проходят. Это редкость.

Во мне что-то дрогнуло: не страх, а настороженная надежда.

— Поэтому я предлагаю тебе сделку, — продолжил он, и его глаза стали жесткими, как у купца на торгах. — Ты приводишь в порядок ту рухлядь, что зовется оранжереей. Доказываешь на деле, что твои идеи чего-то стоят, что они могут принести хоть какую-то реальную пользу этому хозяйству. Не фантазии, а результат. А я, в свою очередь, предоставляю тебе кров, защиту, пищу и минимальные ресурсы для твоих… экспериментов. Это — договор. Четкий, деловой.

Он откинулся на спинку кресла, изучая мою реакцию.

— Почему? — выдохнула я, не в силах сдержаться. — Вы же не верите мне. Считаете… странной.

— Странной — да, — согласился он. — Но бесполезной еще нет. Мой отец, царство ему небесное, говаривал: «Коли диковинная птица залетела, сначала посмотри, не несет ли она в клюве золотое зернышко. А уж потом решай, гнать ее или нет». Я решил посмотреть. Риск? Возможно. Но я рискую лишь дровами, старыми досками и своим временем. А ты… ты рискуешь всем.

Он был прав. Это был мой единственный шанс. Не быть нахлебницей, загадкой, потенциальной сумасшедшей. Стать полезной. Заработать свое место под этим странным, зимним небом.

— Я согласна, — сказала я твердо, встретив его взгляд. — На ваших условиях.

Уголок его рта дрогнул: не улыбка, но что-то близкое к одобрению.

— Отлично. Денег у меня лишних нет, но кое-что выделю. Стекло, известь, гвозди. Скажешь, я распоряжусь. И помощника тебе дам. Фомича. Старый наш садовник, еще отцу служил. Руки золотые, но язык… острый. Не обессудь. Он знает каждую щель в этом хозяйстве. Если у нас и сохранилось то, что можно оживить, он поможет найти.

Так был заключен наш пакт. Без рукопожатий, но с взаимным пониманием: я получала шанс, он — потенциальную выгоду и ответ на часть своих вопросов.

Фомича я встретила у заднего крыльца через час. Он оказался невысоким, жилистым стариком с лицом, похожим на высохшую кору старой яблони, и прищуренными, очень умными глазами. Увидев меня, он не поклонился, лишь кивнул, оценивающе оглядев с ног до головы.

— Так это ты, та самая… находка? — проскрипел он. Голос был хриплым, как скрип несмазанных ворот. — Про клубнику сказывала? Барин сбрендил, спору нет. Но приказал, делаем.

— Здравствуйте, Фомич, — сказала я, стараясь говорить уважительно, но без заискивания. — Будем искать маточные кусты, отводки. Усы, луковицы-детки… все, что с осени прикопали, может, и сохранилось.

— Ма-точ-ные, — протянул он, будто пробуя слово на вкус. — Ладно. Пойдем, барышня-агроном, поковыряемся в дедовских залежах. Авось, и найдем твое счастье.

Мы начали с подвала под кухней. Царство запахов: квашеная капуста, соленые грибы, сушеные яблоки, земля. Фомич, ворча себе под нос, ловко отодвигал бочки, заглядывал в темные углы. Он знал свое хозяйство, как свои пять пальцев.