— Накинь-ка, родимая, теплый плат, продует! — сказала она, доставая откуда-то большой шерстяной платок и укутывая мне голову и шею.

Потом она принесла валенки: настоящие, серые, мягкие и огромные на вид. Я посмотрела на свои ноги в толстых чунях.

— А мне валенки… поверх этого надевать? — неуверенно спросила я.

Пелагея на мгновение остолбенела, будто я спросила, можно ли в самоваре уху сварить.

— Господи помилуй, дитё! — фыркнула она. — Да в них и шагу не ступишь, как в колодках. Это для дома, чуни-то. Выходные чулки в сундуке лежат. Домотканые. Снимай давай, надень чулки, а сверху валенки. Вот так положено-то.

Внутри у меня все сжалось. Промах. Первый, но явный. Я, покраснев, быстро стащила чуни. Пелагея подала мне пару тонких вязаных чулок из серой шерсти. Я натянула их, а затем всунула ноги в валенки. Они оказались на удивление легкими и очень теплыми.

Пелагея тем временем надела свою верхнюю одежду: какую-то стеганую на вате безрукавку поверх платья, толстую шаль, а на голову темный платок, повязанный особым образом. На ногах у нее были валенки попроще, но тоже добротные.

— Мавра! Анютка! — крикнула она в сторону кухни. — Бросайте там, идемте, пора кадки доставать!

Из кухни вышли кухарка, полная женщина с красным от жара лицом, и та самая худенькая горничная Анюта. Они тоже закутались в платки и тулупы.

Мы вышли на крыльцо, и меня обдало колючим, свежим холодом. Я ахнула.

Двор усадьбы открылся передо мной во всей красе. Он был огромным, похожим на целую деревню. Прямо перед домом расстилалась широкая площадка — парадный двор. Снег на нем был аккуратно сметен к краям, обнажив утоптанную землю, а посредине проложена прямая, как стрела, дорожка к воротам. Дальше, по периметру, стояли постройки: большие амбары с массивными воротами, конюшня, из которой доносилось ржание, длинный низкий коровник, какое-то строение с высокой трубой, наверное, баня. Все они были крепкими, добротными, не новыми, но явно ухоженными. Чувствовалось, что здесь царит строгий порядок и все подчинено делу. Это было не просто богатое имение. Это было крепкое, работающее хозяйство. Таким я представляла себе успешную ферму из классической литературы.

Пелагея повела нас к невысокому, приземистому строению, почти вросшему в землю: к погребу. Дверь уже была открыта, оттуда тянуло холодом и пахло землей, плесенью и… кислой капустой.

— Ну-ка, девицы, — сказала Пелагея уже не так строго. — Достаньте-ка с верхнего ряда капусту квашеную да яблок моченых. Барину к обеду подать, да и нам на ужин. Только глядите, чтоб не попалось чего подпорченного.

Мавра и Анюта скрылись в темном проеме, а вскоре вынесли наружу глиняную крынку, укутанную в рогожу, и небольшую деревянную кадку, видимо, на пробу. Пелагея сняла с кадки тяжелую круглую деревянную крышку, а потом убрала плоский, отполированный водой речной камень, что лежал сверху и придавливал капусту: гнет.

Я невольно заглянула внутрь, пока Мавра зачерпывала порцию в миску. Рассол был мутноватым, на поверхности плавала тонкая белесая пленка. Капуста, которую она доставала, выглядела темной и слишком мягкой. Рядом Анюта приоткрыла крынку с яблоками: оттуда пахнуло резковато, а несколько плодов, плававших сверху, сморщились, на других виднелись коричневые пятна.

Профессиональное чутье агронома взбунтовалось. Рука сама потянулась, чтобы поправить, улучшить, спасти то, что еще можно было спасти. Они же не перебирать зашли, а просто взять на еду. А завтра возьмут еще. И весь урожай так потихоньку испортят.

— Мавра, простите, — не удержалась я. — А вы гнет каждый раз промываете? И ту крышку, что сверху кладете, прежде чем обратно поставить?

Мавра, вытиравшая лоб краем фартука, удивленно подняла на меня глаза.

— А зачем его мыть-то, барышня? Он же в рассоле.

— Видите, сверху пленка и помутнение? — указала я на капусту. — Это от того, что с воздухом соприкасается и грязь попадает. Если гнет и крышку перед тем, как опустить, ошпарить кипятком, то они чистыми будут. А еще… — я на миг задумалась, глядя куда-то поверх голов, выуживая совет из глубин памяти. — Горчичный порошок есть? Или хрен сушеный?

— Хрен? — переспросила Анюта, округлив глаза. — На что он?

— Если щепотку горчицы рассыпать на рассол или лист хрена положить, — объяснила я, стараясь звучать убедительно, — то он и не помутнеет, и не закиснет лишний раз. Хрен, он… порчу отгоняет. Храниться тогда капуста будет лучше, до самой весны хрустящей останется.

Мавра прищурилась, разглядывая меня с новым интересом.

— Бабка моя, правда, про хрен сказывала… Давно это было, забыла. А вы, барышня, откуда такое знаете?

Вот он, момент. Я почувствовала, как под платком по спине пробегает предательский жар. Нужно было сказать что-то правдоподобное, и быстро. Мысль метнулась, выхватывая первое, что пришло в голову.

— У нас в… в имении, где я раньше жила, был старый садовник, — начала я, чувствуя, как слова складываются в сюжет, который я сочиняла буквально на ходу, как плохой актер в дешевом фильме. — Немец. Он все экспериментировал. Говорил, что продукты как живые, им нужны свои правила. Я рядом часто крутилась, вот и запомнила.

Ложь вышла гладкой, даже слишком гладкой, как заученная реплика. Я боялась, что Пелагея тут же раскусит эту нелепую сказку, но та лишь медленно кивнула, не отводя от меня своего пристального, испытующего взгляда.

— Дельное, пожалуй, — протянула Мавра наконец. — Попробуем. А то капуста нынешняя капризная вышла.

Я заглянула в кадку с яблоками. Рассол был мутный, а несколько плодов сверху потемнели.

— А яблоки… — начала я, указывая на кадку. — Они же все вместе. Одно загнило и заразу по всему рассолу пустит. Их нужно чаще перебирать, без жалости. Раз в две недели хоть. Все, что даже с пятнышком, долой.

Я сделала шаг к темному проему погреба. Оттуда тянуло сырой землей.

— Можно? — спросила я у Мавры и, не дожидаясь ответа, осторожно спустилась по скользким земляным ступенькам вниз, чтобы окинуть взглядом хранилище.

Внутри было прохладно и влажно. В слабом свете, падавшем с улицы, я увидела, как по глиняным стенам стекают мутные капли. Конденсат. Именно то, чего быть не должно.

— И в погребе сыровато, — сказала я, поднимаясь обратно, уже увереннее. — На стенах вода. От сырости и яблоки портятся быстрее, и капуста может закиснуть. Нужно влагу убрать. Поставьте в угол ящик с негашеной известью. Или с сухой золой. Они влагу из воздуха потянут.

Я вернулась к кадке и ткнула пальцем в всплывшие яблоки.

— И вот это беда. Они же сверху оголились, без рассола. На воздухе моментально гнить начнут. Надо их под гнет, чтобы все были в жидкости. Можно сделать деревянный кружок поменьше, чистый, ошпарить его кипятком и сверху на яблоки положить, а потом ваш камень. И рассол пробуйте время от времени. Если слишком кислым стал или запах не тот, слить половину, долить свежего холодного кипятка с солью да сахаром. По рецепту.

Закончила и только тут осознала, что все трое — Пелагея, Мавра и Анюта — смотрят на меня, затаив дыхание. Не как на странную, а как на… знающую. Слишком знающую. Сердце гулко стукнуло где-то в горле. Переборщила.

Именно в этот момент я почувствовала на себе другой взгляд. Тяжелый, пристальный. Я обернулась.

Через весь двор, прямо на нас, смотрел он. Николай Сергеевич. Он только что въехал во двор на своем вороном коне и еще не спешился. Его лицо было серьезным, а взгляд… в его взгляде не было злобы, но было что-то острое, внимательное, как у хищника, выследившего дичь. Он видел всю нашу сцену. Видел, как я что-то объясняю, жестикулирую. Видел замешательство и интерес на лицах его служанок.

У меня внутри все похолодело. Я замерла, не в силах отвести глаз. Он заметил, что я его увидела. Его взгляд стал еще пристальнее.

И тут откуда-то сбоку, рыжим пламенем, выскочила та самая собака, что нашла меня в овраге. Она пролетела мимо хозяина, не обратив на него внимания, и подбежала прямо ко мне. Не залаяла, не зарычала. Она уткнулась холодным мокрым носом мне в ладонь, а потом плюхнулась на снег у моих валенок, положила морду на лапы и уставилась на меня снизу вверх умными, преданными глазами, повиливая хвостом.