Прошу вас, не повторяйте моих ошибок. Если вы не готовы терять друг друга, обязательно обсудите это... Не позволяйте другому человеку гадать о ваших чувствах и мыслях. Не заставляйте его думать, что все в порядке, если это не так… Ведь нет ничего хуже, чем любить, думая, что в ответ вас лишь только ненавидят.

«Я всегда принадлежу тебе», — эхом звучал его голос в моей голове. — «…только тебе».

«…неважно, далеко я или рядом», — вновь и вновь повторяла я про себя, вспоминая, как он нежно обнимал меня.

О, боже, мое сердце сжалось так, что я содрогнулась. Слеза, незаметно скатившаяся по щеке, беззвучно упала на ладонь.

Я взглянула на идеально круглую каплю на своей руке, и, вытирая ее большим пальцем другой руки, снова замерла от странного ощущения, которое охватило меня, когда я вспомнила, как он нежно касался моего лица, вытирая мои слезы…

Я до боли прикусила внутреннюю сторону щек, подавляя непрекращающееся елание заплакать. Что было бы сейчас, если бы мы были вместе? Возможно, у нас уже могли бы быть дети — наши маленькие копии… Мы бы жили в большом доме, а каждый вечер проводили бы на берегу моря, слушая шепот волн и планируя наше завтра.

И вот, не в силах больше сдерживаться, я ощутила, как обжигающие, непрошенные слезы струйками потекли по моим щекам… Впервые за долгое время мне стало по-настоящему грустно, осознав, что однажды это все было реальным — и, может быть, даже вечным.

У нас был шанс.

Много шансов.

Но, увы, мы их упустили.

Мы их промолчали, в то время как они во весь голос бились за нас двоих.

— Волнуешься?

Я вздрогнула от неожиданности, чуть не вскрикнула. Пару раз моргнув, смахнув с ресниц слезинки, сквозь полупрозрачную пелену перед глазами я вдруг, к своему удивлению, заметила на стекле влажные разводы от мелкого дождя, что было странно — погода на сегодня обещала быть солнечной и жаркой.

Я резко развернулась. В груди что-то сжалось от странной смеси предвкушения и досады. Досады, потому что вместо привычных темно-карих глаз, я встретилась с чужой, пронзительной синевой, от которой по спине пробежал ледяной холодок.

Твою мать, почему здесь ты?

Оливер взял меня за руку и, подсев ко мне ближе, заглянул в мои глаза, которые я чувствовала как стекленеют от наступающих слез, которые я яростно гнала обратно.

— Нет-нет, ты что… — произнесла я с легкой иронией, смахивая невидимые пылинки с платья.

Я отчаянно пыталась натянуть на лицо подобие улыбки — почти невидимую, которая, я надеялась, скроет всю боль и страх. Мне повезло, что Оливер не обладал той проницательностью, что Карстен. Ему не дано было читать меня с такой же безошибочной точностью, и это его незнание в этот момент было моим спасением.

— Волнуешься, вижу, — с доброй усмешкой сказал Оливер и уткнулся носом в мою шею. Его теплое дыхание действовало успокаивающе, но в то же время вызывало непонятное, растущее отвращение.

— Все будет хорошо, моя девочка, — шептал он, пытаясь развеять мои страхи, не догадываясь, что на самом деле этими словами все только усугублял.

«Моя девочка».

Я невольно поджала губы в горькой усмешке.

Нет, черт возьми, я не твоя девочка.

Никогда не была и не буду.

— Не называй меня так больше, пожалуйста.

Оливер, прищурившись, заглянул мне в лицо; я не вздрогнула, хотя внутри меня все сжалось.

— Почему? — с презрением изогнул бровь он, не отводя от меня взгляда.

— Это звучит довольно вульгарно, — ответила я, отворачиваясь к окну и наблюдая, как мелкие капельки дождя ритмично скатываются по стеклу.

— Вульгарно? — переспросил Оливер с легкой насмешкой в голосе. — А как же тогда?

— Просто по имени.

Прикрыв глаза, я глубоко вздохнула, сглотнув, почувствовав, как грудь снова сжало от подступившего кома слез.

Я закрыла глаза; пыталась дышать глубже, но от этого, как будто, становилось только хуже.

— Понял, — ответил мужской голос холодно и, казалось, отстраненно. — Буду учитывать это.

Он убрал руку с моего плеча и отстранился, словно я была раскаленной сковородкой, от которой нужно держаться подальше. Я прикусила губу, испытывая укол совести за то, что снова сама сознательно тталкиваю его от себя.

Черт…

Мне нужно было расслабиться. Избавиться от всего мусора, который скопился в моей голове за несколько лет. Тогда и дышать станет легче. Прошлое уже не вернуть. Сказанные когда-то слова, к сожалению, тоже.

А для того, чтобы сказать какие-то новые, для этого еще нужно набраться смелости — а ее сейчас у меня тоже не хватало. К сожалению.

— Оливер, — я обернулась к нему, слегка касаясь кончиков пальцев его руки, покоившейся на подлокотнике. — Прости... — произнесла тоненьким голосом, надеясь, что мы не разругаемся сейчас перед самой регистрацией.

Оливер встретил мой извиняющийся взгляд молча, но вскоре все же улыбнулся. Я мысленно выдохнула, убедившись, что все хорошо.

— Все в порядке, — сказал он, обнимая мои пальцы своей широкой ладонью. — Я люблю тебя, Элизабет. А любить — это значит терпеть человека любым, каким он может быть, так ведь?

Оливер коротко рассмеялся, и я поддержала его смех милой улыбкой, за которой замаскировала свою грусть. Ему не нужно знать о моих ранах и шрамах, оставленных моим прошлым.

Резкий толчок — машина остановилась.

— Приехали! — жизнерадостный, до странности громкий голос мужчины-афроамериканца средних лет буквально взорвал гнетущую тишину салона.

Я судорожно сглотнула, но горький ком в горле никуда не делся.

— Мы приехали, — повторил Оливер, опаляя мне ухо своим дыханием и сжимая мою ладонь так сильно, что костяшки побелели.

Это было не просто «мы приехали».

Это больше смахивало на «мы здесь, и ты не сможешь сбежать».

Оливер выскочил из машины, а водитель, до этого практически сливавшийся с сиденьем, резко дернулся, и его взгляд в зеркале заднего вида мгновенно поймал мой, пронзая насквозь. Я поняла: он заметил, как я дрожу, как мои попытки скрыть нарастающую панику становятся все более безуспешными.

— Выходи, — прошептал Оливер, уже выскакивая из автомобиля.

— Уже… — испуганно пробормотала я, выглянув в окно и заметив несколько незнакомых лиц, взглядов, устремленных на меня…

Кровь мгновенно отхлынула от лица. В одно мгновение я словно выпала из этого мира и вернулась обратно.

— Если разлюбишь — не бойся уходить. В этом нет ничего плохого. Ты не виновата, что чувства остыли, — неожиданно раздался мужской басистый голос. — Чувства могут остывать — они же как никак живые, — невесело усмехнулся мужчина, потирая баранку руля.

Я резко дернулась, повернувшись к нему.

— И сделать больно человеку? — вырвался у меня вопрос.

Мужчина немного помолчал, прежде чем ответить.

— Ну выбирай, что тебе важнее: один раз сделать больно человеку или всю жизнь мучить себя, а заодно и его.

Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида. Он улыбнулся, но прежде чем я успела ответить, дверь распахнулась.

— Ты готова? — шепнул мне знакомый голос на ухо, когда холодные руки сжали мои влажные ладони в своих.

Чувствуя, как дрожат ресницы, собравшись силами, я все же подняла свой взгляд. В его сияющих глазах огромных голубых глазах, сливающихся с небом за его головой, я видела отражение той самой мечты, которой так боялась…

Сердце так бешено билось в груди, что казалось, еще немного и я отключусь.

Я судорожно вздохнула, перед тем как ответить:

— Да… Готова, — и, запнувшись, выходя из машины, повторяла самой себе: «не бойся уходить».

«Ты не виновата»

А чувствовала я себя абсолютно наоборот.

— Оливер… — начала я, но слова снова застряли в горле.

Оливер замедлил шаг, встревоженно заглянув в мое лицо.

— Что-то не так?

Я вновь глубоко вздохнула, собираясь мыслями. Может стоит начать этот разговор сейчас? Лучше поздно, чем никогда?..