Он задремал, слыша сквозь сон обрывки разговоров, всё нарастающий шум веселой торговли, скрип колес в тележках продавцов напитков и порожков, смех, музыку и топот копыт проезжающих мимо городских блюстителей порядка. Во сне Дик видел ярмарку так, словно прилавок прозрачный, а все товары и аттракционы мелькали непосредственно перед ним.

Возможно, призрачное гуляние казалось даже ярче и веселей настоящего. Возможно, поэтому Дик проспал куда больше, чем собирался. Или он слишком устал после вчерашнего вечернего столкновения с отрядом гвардейцев в лесу, коварно поджидавших его друзей. Подарок поставил на их пути предатель, которого очень трудно заподозрить в измене. Но иногда бедняки совершенно теряют голову от обещания больших денег… Потом полночи пришлось петлять по лесу, уходя от погони. Дело привычное.

Когда все устали, Дик предложил им провалиться сквозь землю. Для почти ста беженцев, среди которых дети и женщины, не привыкшие к военным походам, это лучший выход. До рассвета все рыли и обживали землянки, которые вскоре превратятся в уютный небольшой городок. Густо населенный лес при этом кажется абсолютно безжизненным. Ни один поисковый отряд не найдет укрытий, разве что нога лошади случайно провалится в дымоход. Поэтому надо тщательно закрывать окна и дымоходы изнутри, как только наблюдатель подаст сигнал малейшей тревоги. А старейшина должен заботиться, чтобы новое предательство не выдало их убежища.

Шаги башмаков и копыт, разговоры и шум вокруг постепенно стали тревожными. Окончательно Дик открыл глаза только на звук трубы площадного герольда. Он не слышал слов объявления, но догадался о его смысле раньше, чем вокруг стали повторять и передавать друг другу: "Облава! Облава! Густой гребешок едет! Молчите, и чтобы никто, слышите?.."

Этого Дик, в общем, и ждал. Шумные гуляния на площади, где собиралось множество людей, большинство из которых только вчера появились в городе и пробудут тут не больше трех дней, редко обходятся без "гребешка". Городская облава — отвратительный довесок к празднику. Она проходит не так, как обычные полицейские рейды, по доносу или наугад навещающие злачные места города и хватающие всех подозрительных лиц, как свора гончих собак травит зайцев. Почтенные горожане только по топоту копыт за окнами и процессиям факелов иногда узнавали о рейдах, но чаще не обращали на них никакого внимания. Но когда "гребешок" выезжал на площадь…

Огромный отряд в форме городских стражей порядка рассыпался цепью, где в каждом звене всадника сопровождали двое пеших, и шел с одного края площади до другого, прочесывая толпу. Эти тройки, "зубцы", зорко оглядывали толпу и хватали не только всех подозрительных типов, не только наугад могли спросить имена, разрешения на торговлю или выступления, проверить товар. Нет, они могли задержать любого, на кого укажет толпа.

"Держите негодяя, он украл у меня золотой!", "Заберите его, он обсчитывает покупателей!", "Этот лавочник — жулик, господа, всем это известно!", "Посмотрите, мерзавка дала мне фальшивую монету, ловите ее, не то убежит!", "Он меня оскорбил…", "Она меня обманула…"

Частая сеть могла утащить любого. "Гребешок" — плодородная нива для сведения счетов, раздолье для мелкой мести и глупых шуточек. Попытка к бегству считалась признанием своей вины, но тех, кому в самом деле не хотелось встречаться с властями, это не останавливало. Царил страшный переполох. Всех задержанных уводили в участок. Там им предоставлялась возможность доказать свою благонадежность, назвав себя и нескольких поручителей. Если всё подтверждалось, их отпускали. Остальных задерживали как минимум до конца ярмарки и с каждым уже разбирались отдельно, выясняя меру их опасности и виновности перед законом.

Удача лишь в том, что "гребешок" проходил либо дважды: в самый разгар веселья и позже, под вечер, либо всего один раз. Дик благоразумно решил переждать хотя бы первый.

Облава катилась по площади. Судя по звукам, один "зубец" проходил сейчас совсем рядом. Дик надеялся, что его не зацепит. Кошка давно сбежала, только заслышав тревожный шум. А возможно и раньше, рассчитывая полакомиться, ведь с прилавков вечно падает что-то вкусненькое.

— Держи! Лови его! Куда же он делся? — гремело над головой и снова казалось, что прилавок прозрачный, но теперь это не в радость.

В щель между стеной и досками просунулась тощая смуглая рука в пестром зубчатом рукаве и вцепилась в камни стены, помогая своему хозяину протолкнуть в узкий лаз всё тело. Дик моментально освободил место, отодвинувшись к середине прилавка. Вихрастая голова с трудом протиснулась боком, после этого, гость с ярмарки очень ловко юркнул под прилавок, и сверху не послышалось криков, говоривших, что его кто-то заметил. Медленно выдохнув, радуясь удаче, он поднял голову и увидел, что не один нашел это замечательное укрытие. В зеленом полумраке сперва он заметил только угрожающий блеск оружия и снова вжался в стену, теперь спиной, готовый рвануть обратно.

— Ой, кажется, я ошибся норкой!

— Не бойся, входи. Кошки нет. Сбежала, заслышав облаву.

— А, ты из наших, — пригляделся да и по голосу убедился гость. Теперь он выдохнул так, что вместе с воздухом, казалось, из тела вылились последние силы, и он вынужден упереться руками в камни площади, чтобы не упасть. — Рыцарь?

— Вроде того. А ты, как понимаю, артист?

— Ага.

— Приятно познакомиться, — Дик протянул руку. Гость пожал ее, подобравшись поближе. Беглецы от облавы с интересом рассматривали друг друга.

Артист оказался ровесником Дика, но намного уже в плечах, ниже ростом, более смуглый, тощий с вьющейся растрепанной шевелюрой. Очень ловкий и, наверное, сильный. Одет в рубашку и короткие штаны до колен с зубчатыми краями, сшитые из разноцветных ромбиков. Поверх этого костюма зашнуровывалась замшевая жилетка без рукавов. Правую щеку украшал красный, почти стершийся треугольник вершиной вниз. На левой скуле, как большая треугольная слеза торчал черно-белый треугольник, вершиной вверх. Рукав на правом плече разорван, сквозь длинный разрез даже в полумраке видна вспухшая царапина с точечками крови.

— За гвоздь зацепил?

— Если бы! — артист впервые глянул на свою рану. — Ого! Выглядит ещё хуже, чем чувствуется. Что я им сделал? Я даже не вор и не попрошайка! Кто меня увидит, сразу хватается за плетку!

— У кого она есть, — понимающе кивнул Дик. — Со мной та же история. Наверное, дело в наших костюмах?

— О, нет, дело в том, что мы чаще других попадаем всем под руку, мы ведь странствуем! — усмехнулся мальчишка.

— Зачем спросил, если знаешь ответ?

— Не могу привыкнуть, — артист вздохнул в третий раз. — Все говорят, "не обращай внимания"! У тебя получается?

— Пока нет.[2] Но уже понял, что в этом обращении с нами есть и хорошая сторона.

Артист широко распахнул глаза, безмолвно прося объяснений и не веря в такую возможность.

— Понимаешь, думаю, дело не только в том, что мы странствуем. Скорее в том, что все с первого взгляда узнают в нас бродяг. Все, кто любит махать плеткой и насильно требует уважения, сразу чувствуют в нас недостаток покорности. И при любой возможности стараются поставить бродяг на место. Их злит, что Братство Дороги не считается с чужой силой и властью. Видел бы себя их глазами, наверное, тоже взбесился бы. Ты всегда смеешься и не боишься их.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу, — Дик не понимал, разве бывает по-другому?

— Наверно, ты прав. И в чем польза для нас?

— Сразу ясно, кто твой враг. С друзьями сложнее… Но, подумай, почтенный лавочник может двадцать лет прожить рядом с тем, кто каждую неделю пишет на него доносы, и раскланиваться с ним как с добрым соседом. И даже не подозревать, как его ненавидит другой почтенный господин. А мы появляемся и исчезаем внезапно, с нами не церемонятся и выказывают свое отношение быстро и напрямик.