Мою грудь сдавило так сильно, что казалось, будто рёбра вот-вот расколются, а сердце превратилось в открытую рану, ожидающую удара клинка.

— Мы не раздаём короны. Мы пожираем. Мы срываем всё лишнее. Мы ломаем. И когда от тебя ничего не останется, мы принимаем решение. Если мы примем тебя — ты Вознесёшься. Если нет — ты сгниёшь здесь навеки, а твоя душа станет ещё одним шёпотом во тьме.

Яма содрогнулась. Тени извивались, словно буря, заключённая в живую плоть. Их последний приговор ударил по мне, будто слова, высеченные в железе.

— Заслужи это. Умри ради этого. И если ты восстанешь, то уже не человеком, а чудовищем, наделённым немыслимой силой.

Камень подо мной раскололся. Тени разошлись в стороны, словно разорванная кожа.

И тогда они предстали передо мной — мои призраки, мои желания, каждое лицо и каждый грех, которые я когда-либо пытался похоронить.

Первой появилась Амара. Её глаза блестели от жара, губы дрожали, словно всё это время она жаждала только меня. Её пальцы скользнули по моей челюсти, вниз по шее, затем легли под подбородок, заставляя меня приблизиться к её губам. Её голос струился, словно дым.

— Сальваторе, любовь моя. Я всегда должна была принадлежать только тебе. Останься со мной, и я больше никогда не отвергну тебя. Я отдам тебе всю себя — свои губы, своё тело, свою любовь — навсегда.

Её губы коснулись моих — медленно, опьяняюще, наполняя меня той преданностью, о которой я так долго молча мечтал.

Следом появилась Хелена — живая, сияющая, с улыбкой, наполненной желанием. Она прижалась ко мне всем телом. Её горячее дыхание обожгло моё ухо, прежде чем она коснулась губами его края, а затем впилась с жадностью в мои губы. Её голос дрожал от желания.

— Ты помнишь меня, Сальваторе? Те ночи, когда я тайком улыбалась тебе? Это было лишь начало. Останься, и я буду гореть для тебя, принадлежать тебе, тонуть в тебе… снова и снова.

Её поцелуй поглощал меня. Её язык был сладким и греховным, а тело всё сильнее прижималось ко мне, пока у меня не перехватило дыхание.

А затем появился мой отец.

Не тот зверь. Не то чудовище.

Гордый. Сильный.

Он заключил меня в крепкие объятия, прижимая к груди, от которой больше не веяло яростью — только гордостью. Его низкий голос прогремел у самого моего уха.

— Мой сын. Мой наследник. Моя кровь. Я горжусь тобой. Ты — моё наследие. Моя корона. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви. Останься, и я буду чтить тебя до конца времён.

А затем появился Лазарус.

Он смотрел на меня так, словно не мог насытиться этим взглядом, — с благоговением, надломленный, но с чувством, куда более глубоким. Он обхватил моё лицо ладонями и прижался лбом к моему лбу. Его дыхание дрожало, касаясь моих губ, а голос был хриплым от одержимости.

— Ты для меня всё, Сальваторе. Мой брат. Мой король. Мой бог. Я люблю тебя. Ты значишь для меня больше, чем собственная жизнь.

Эти слова ударили сильнее цепей, больнее любого клинка. Он обнял меня, прижимая к себе так отчаянно, словно стоило ему отпустить — и он погибнет.

— Останься, — снова прошептал Лазарус, и его голос дрогнул, превратившись почти в молитву. — Останься, и позволь мне поклоняться тебе вечно. Останься, и я никогда тебя не оставлю. Останься, и я всегда буду принадлежать тебе.

Они окружили меня своими поцелуями, прикосновениями, своим поклонением. Амара тихо застонала у моих губ, сгорая от своей преданности. Поцелуй Хелены стал глубже, и мне казалось, что я вот-вот задохнусь. Отец сжимал меня в объятиях, наполняя чувством гордости, которого я никогда прежде не знал. Руки Лазаруса дрожали от любви, а его голос звучал у самого моего уха, словно клятва.

— Я люблю тебя, Сальваторе. Ты значишь для меня больше всех и больше всего на свете. Ты мой король, мой бог, смысл каждого моего вдоха. Останься, и я больше никогда не позволю тебе пасть. Останься, и я буду поклоняться тебе до конца времён.

Его губы коснулись моего виска, а руки ещё крепче прижали меня к себе. Это была уже не просто преданность — это было поклонение, настолько глубокое, что оно жгло. От этого поклонения я чувствовал себя уже не человеком, а чем-то неизмеримо большим.

Их тепло медленно проникало в меня, заполняя пустоту, которую оставили цепи и плети, голод и предательство.

Эйфория.

Ослепляющая. Бесконечная эйфория.

Я чувствовал, как она проникает глубже плоти — в кости, в самый костный мозг. Это была не просто любовь. Это было чувство принадлежности. Всё, чего меня лишили ещё в детстве, теперь обрушилось на меня, словно огонь и мёд.

Я цеплялся за это чувство, отвечал на их поцелуи, позволял себе тонуть в нём. Губы Амары, желание Хелены, гордость моего отца, поклонение Лазаруса — всё это переполняло меня, пока я не начал задыхаться, опьянённый этой преданностью.

И, боги…

Я хотел, чтобы это никогда не заканчивалось.

Впервые в жизни я чувствовал себя целым. Не опустошённым. Не сломленным.

Цельным.

Тени зашептали, их голоса обвились вокруг моего сознания, словно бархатные цепи.

— Теперь ты понимаешь, Сальваторе? Вот чего ты жаждешь. Вот по чему ты изнываешь. Останься, и это никогда не закончится. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви. Это царство станет твоим. И они тоже станут твоими. Навеки.

Я хотел им поверить. Колени подогнулись, тело задрожало, а желание и голод одна за другой накатывали на меня волнами.

Я проигрывал любви.

Я проигрывал желанию.

И, боги, это поражение было подобно эйфории.

Их голоса обвились вокруг меня, словно цепи, сотканные из дыма и железа, сжимаясь всё сильнее, пока не заныли кости.

Амара тихо застонала, прижимаясь губами к моим.

— Если ты останешься, тебе больше никогда не придётся быть одному.

Поцелуй Хелены стал глубже, её ногти впились мне в грудь.

— Я буду гореть ради тебя вечно. Не оставляй меня.

Отец стиснул меня в объятиях ещё крепче, и его голос прогремел властно.

— Останься, сын. Останься, и я буду любить тебя так, как никогда не любил при жизни.

Лазарус прижимался ко мне, отчаянно шепча:

— Я люблю тебя, Сальваторе. Я никогда тебя не оставлю. Останься со мной. Навсегда.

Их прикосновения заполняли каждую пустоту внутри меня. Я хотел этого.

Боги…

Я хотел этого сильнее, чем самого дыхания.

Но шёпот теней стал холоднее, жестче, и тепло на моей коже дрогнуло.

— Или… ты можешь Вознестись. Ты должен вырвать сердце из своей груди и раздавить его в собственной ладони. Скорми его нам, и тогда ты возвысишься. Но знай, Сальваторе…

Яма содрогнулась, а шёпот вонзился в мой череп, словно лезвия.

— Если ты откажешься от этого, ты больше никогда не почувствуешь любви. Ты навеки останешься пустым, опустошённым, холоднее самой могилы. Ты лишишься всех чувств, лишишься способности испытывать эмоции. Ты навсегда забудешь эту сладость, это тепло, этот экстаз. Лишь истинная любовь — редкая, нерушимая, вечная — сможет однажды вновь пробиться сквозь эту пустоту. Но никто не обещает, что ты когда-нибудь её найдёшь. Возможно, тебе суждено пройти всю свою вечность опустошённым.

Их смех скользнул по моим костям, словно ржавые лезвия.

— Такова цена Вознесения. Забудь это чувство. Забудь любовь, по которой ты так отчаянно тоскуешь. Позволь ей умереть в твоих руках. Взамен ты обретёшь силу. Станешь несокрушимым. Станешь Лордом Тени.

Амара снова поцеловала меня, отчаянно прошептав:

— Не оставляй меня. Не отказывайся от этого.

Губы Хелены скользнули по моей шее, и её чувственный, дрожащий голос прошептал:

— Выбери меня, Сальваторе. Выбери любовь. Не тени.

Отец сжал меня крепче, и его голос прогремел властно:

— Останься, сын. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви.

Глаза Лазаруса пылали поклонением. Он крепко прижимался ко мне, а его голос дрожал.