Улыбка Северена превратилась в маску голода.

И в тот же миг, под этим голодом, я услышал голос матери — тихий и чистый, словно колокол, прозвеневший во тьме. Он дрожал где-то у меня под рёбрами.

— Мой Фолиант Теней. Он у него. Найди его… иначе я никогда не обрету свободу.

И сама книга тоже шептала. Не так, как шелестит пергамент, а как дышит живое существо. Между её переплётом просачивались древние, надломленные голоса, бормотавшие на языке, который скрёбся о внутреннюю сторону моего черепа. Этот шёпот скользил по моей коже, словно мокрые пальцы, проникал в уши и оседал глубоко в костях.

— Вы войдёте в Яму Теней, — произнёс Северен. Его голос звучал в ритме древнего ритуала, с интонацией, сулившей лишь погибель. — И не выйдете оттуда, пока не уничтожите каждую тень. Возможно, вас будут ждать трое… — его улыбка стала ещё шире. — …а может, три тысячи.

Он перевернул ещё одну страницу. Шёпот стал громче, поднимаясь по воздуху. Голоса — нечеловеческие, безумные, жадные, словно падальщики, — заполнили зал. Воздух стал тяжёлым. Моё дыхание сбилось. Всё внутри меня кричало, требуя отвернуться. Убежать.

— Они набрасываются на тело, словно паразиты, саранча или рой пчёл, — тихо произнёс Северен. Его голос стал почти доверительным, почти ласковым. — Они проникают внутрь с каждым вдохом. Заползают под веки. Прогрызают себе путь сквозь плоть. Каждое отверстие вашего тела становится для них проходом.

Он поднял взгляд от книги и посмотрел прямо на меня. Тяжесть этого взгляда словно выскребла меня изнутри, обнажив всё, что было спрятано внутри. Пульс грохотал у меня в груди, как боевой барабан, а по шее медленно стекал пот.

— Тени причинят тебе боль, — прошептал он. Его голос стал тихим, почти любящим. — Они причинят тебе невообразимую боль. Они покажут тебе такие страдания, которых ты никогда не мог себе представить, Сальваторе.

Он протянул руку и провёл ладонью по стеклянному куполу рядом с собой. Серебристо-чёрный цветок внутри дрогнул, словно был живым, и в тот же миг содрогнулся и я.

Лазарус сдвинулся с места, его кулаки дрожали.

— Ты, блядь, закончил нас мучить? — выплюнул он. — Давай уже покончим с этим.

Голова Северена резко повернулась к нему, как у стервятника, почуявшего кровь. Невидимое давление, сжимавшее мою грудь, исчезло, и я жадно вдохнул воздух, словно вынырнувший из воды утопающий.

— Ты так торопишься встретить свою смерть, мальчик мой, — произнёс Северен с насмешливой отцовской улыбкой. — Ты ещё узнаешь, что смерть — это роскошь, недоступная тем, кого избрали тени.

Лазарус выдержал его взгляд. Челюсти были стиснуты, а в глазах, несмотря на страх, всё ещё пылало неповиновение.

Затем взгляд Северена снова остановился на мне. Его улыбка стала ещё шире — жестокой и понимающей.

— Ну что, Сальваторе, — прошипел он, — готов умереть так же, как умерла твоя драгоценная мать?

Этот вопрос хлестнул меня, словно кнут. Шёпот книги усилился, и мне показалось, будто весь зал подался ближе, ожидая моего ответа.

Ярость раскалённым комом поднялась к горлу, оставляя на языке привкус железа и дыма. Я до боли стиснул челюсти, но не отвёл взгляда.

— Я был готов к этому с самого рождения, ёбаное чудовище.

Улыбка Северена стала ещё шире. Он опустил взгляд на книгу и медленно, нарочито неторопливо перевернул несколько страниц. Его губы беззвучно шевелились, складывая слова, слишком древние и слишком отвратительные для человеческого языка. Воздух настолько сгустился, что дышать стало больно. Масляные лампы затрещали, их пламя склонилось набок, а тени у его ног извивались, словно псы, почуявшие кровь.

И тогда его голос хлестнул по залу.

— Теперь можете войти в Яму Теней. Зеркало больше не откроется… пока не будут уничтожены все тени.

За его спиной зеркало пришло в движение. Его поверхность пошла рябью, словно жидкая смола, а тьма под ней заколыхалась от неистового натиска тысяч когтей. Зал завибрировал от голода. По моей коже побежали мурашки, будто невидимые руки уже тянулись ко мне, затаскивая в эту шевелящуюся черноту.

Мы были в шаге от самого ада.

Северен захлопнул книгу. Звук прогремел, словно крышка гроба с грохотом встала на место. Его улыбка стала шире — острой и довольной, — когда он жестом подозвал стражников. Они подошли, неся два длинных свёртка из грязной ткани. Одним движением Северен сорвал с них покрывала.

На пол со звоном упали два меча. Глухой лязг эхом прокатился по залу.

— Берите, — сказал он, и в его голосе звучала насмешка. — Просто ради забавы. Чтобы вам было… легче.

Я наклонился и поднял один из них. Меч оказался тяжёлым, плохо сбалансированным, а его лезвие — погнутым и тупым. Ржавчина осыпалась под моим большим пальцем. Я коротко рассмеялся без тени веселья. Таким клинком не разрубишь даже верёвку, не то что тень.

Лазарус поднял второй меч, медленно поворачивая его в руках. Ярость исказила его лицо, а Северен тем временем откинулся на спинку трона, наблюдая за нами с видом человека, смакующего следующую сцену трагедии, которую сам же и написал.

— Сражайтесь в своей маленькой войне сломанными игрушками, — прошипел Северен. — Это ничего не изменит. Яма всё равно пожрёт вас обоих.

За его спиной зеркало запульсировало — один раз, затем второй. Его поверхность пошла рябью, словно внутри стекла бушевала запертая буря. Существа по ту сторону придвинулись ближе, их силуэты расплывались по поверхности, отчаянно пытаясь вырваться наружу.

А затем оно открылось.

Из ниоткуда налетел холодный, сырой ветер, принеся с собой запах гниения и солёной воды. Весь зал содрогнулся, словно и он боялся того, что ждало по ту сторону.

Лазарус посмотрел на меня. Его взгляд был твёрдым, а челюсти были сжаты от ярости и решимости. Не сказав ни слова, он шагнул вперёд, сжимая в руке бесполезный меч, висевший вдоль бедра.

Я пошёл за ним. Тьма потянулась к нам, и мир вокруг исчез.

В тот же миг, как мы переступили порог, зеркало за нашими спинами захлопнулось со звуком, похожим на треск ломающейся кости. Свет исчез, и тьма поглотила всё.

Я не мог дышать.

Воздух стал тяжёлым в то самое мгновение, как мы вошли сюда, насыщенный чем-то, что никогда не предназначалось для человеческих лёгких. Каждый вдох обжигал, опаляя горло, словно я глотал раскалённый пепел. Под его тяжестью мои рёбра болезненно сдавило. Казалось, сами стены истекали кровью, а чёрный огонь полз по жилам теней, пульсируя в такт сердцебиению, которое принадлежало не нам.

Яма Теней была живой.

И она ненавидела нас.

В темноте зашевелился шёпот — тонкий, скользкий, просачивающийся сквозь мрак. Он заползал мне в уши, пока по шее не потекла тёплая кровь. Сначала это был лишь шум — треск ломающихся костей, шипение костного мозга, медленный вязкий вздох чего-то, что умирало… и было этому радо.

А затем этот шум заговорил.

Тысячи голосов одновременно поднялись из темноты, заполняя её собой. Мужчины. Женщины. Дети. Одни выли. Другие рыдали. Третьи смеялись так, что их смех скрежетал, словно нож по стеклу.

Затем появились зеркала.

Они не поднялись — они словно вытекли из стен, превратившись в высокие плиты чёрного стекла, заключённые в рваные железные рамы. Каждая поверхность дрожала, будто пыталась вспомнить, что такое отражение. Когда в одном из зеркал появилось моё лицо, оно уже не было моим. Мой рот растянулся в улыбке, которой у меня никогда не было. Зубы почернели и влажно поблёскивали. Из пустых глазниц текла чёрная смола, обжигая мою кожу, пока стекала вниз.

Рядом отражение Лазаруса исказилось. Его горло было перерезано от уха до уха, превратившись в чёрную ухмылку разрушения. Из раны с бульканьем хлынула густая кровь, медленно стекая по груди тёмными струями. Он потянулся ко мне окровавленными, скользкими руками… и в следующее мгновение оба наших двойника попятились назад, растворившись в собственной тьме, словно звери, скрывшиеся в высокой траве.