Мы выскользнули в коридор. Босые ступни касались холодного камня, а стены пропитались запахом смолы и ржавчины. Шипение масляных ламп эхом разносилось по узкому проходу, и пламя каждой из них склонялось, когда мы проходили мимо. Даже Сальваторе молчал, волоча за собой цепь, словно хвост умирающего зверя.

Амара провела нас через потрескавшуюся арку в узкий проход, скрытый за главным залом. Воздух стал теплее, наполняясь запахом трав и горящего масла.

В конце коридора тусклый свет расширился, открывая небольшую комнату — её целительскую.

Это было всего лишь небольшое помещение, выдолбленное в камне, но в нём ощущалось почти священное спокойствие. На низких полках стояли глиняные сосуды с измельчёнными корнями, сушёными цветами и порошком пепла. На деревянном крюке висели полосы льняной ткани. Над неглубоким очагом парил бронзовый таз, а от воды поднимался аромат растолчённой мяты и мирры.

— Садитесь, — сказала она мягко, но твёрдо.

Я опустился на плетёную циновку возле таза, и грубые волокна впились в кожу. Воздух был тяжёлым от жара и запаха трав. Рядом со мной медленно сел Сальваторе, и свет лампы лёг на шрамы и полузажившие рубцы, пересекавшие его спину. На нас обоих были только рваные льняные штаны; наши обнажённые груди были перепачканы грязью и засохшей кровью.

Амара опустилась между нами на колени. Её руки дрожали, когда она взяла маленький глиняный горшочек и зачерпнула пальцами бледно-зелёную мазь. Её запах поднялся в воздух — свежий и резкий: растолчённая мята, мёд, дым и что-то ещё, царапающее горло, словно воспоминание.

— Будет щипать, — тихо предупредила она.

Её пальцы коснулись глубоких ран на моих рёбрах. Мазь обожгла кожу, словно только что выкованная бронза, а затем прохлада начала медленно проникать в разорванную плоть. Я крепче стиснул зубы и промолчал. Боль не была для меня чем-то новым. А вот звук её голоса — был.

Её руки были уверенными, хотя ткань, которой она обрабатывала мои раны, была грубой — льняной, истёртой почти до нитей. Каждое движение стирало засохшую кровь, грязь и въевшиеся следы старых ран, прилипших к моей коже. Когда она перевязала мои рёбра, её движения были быстрыми и уверенными, а каждая туго затянутая повязка помогала мне держаться прямо, удерживая меня одним целым ещё немного дольше.

Я не мог перестать смотреть на неё.

На тёмный синяк, расползавшийся по её щеке.

На потрескавшуюся кожу на её запястьях.

На усталость, спрятанную в глубине её глаз.

Каждая отметина на её теле подпитывала ярость, всё сильнее скручивавшую меня изнутри. Они причинили ей боль. Они прикасались к ней. Пытались сломать её.

А меня не было рядом, чтобы защитить её.

Эта мысль грызла меня изнутри, пока мои руки не начали дрожать.

Закончив, она подняла руку и осторожно стёрла грязь с моего лица. Её большой палец мягко скользнул по моей челюсти. На мгновение её взгляд стал мягче. Это прикосновение едва не сломило меня. Я почти подался ему навстречу, почти забыл, где мы находимся, почти поверил, что такой покой всё ещё может существовать.

— Тебе не следовало приходить, — сказал я. Мой голос звучал тихо, хрипло и сухо.

Она подняла на меня взгляд.

— Если бы я не пришла, — ответила она, — ты бы уже умер.

Огонь под бронзовым тазом дрожал, отбрасывая на стену её длинную тонкую тень, похожую на движущийся призрак. Она опустила ткань в горячую воду, и вместе с поднимающимся паром в воздухе разлился аромат шалфея, смывая въевшийся запах камня и крови, ставший нашей второй кожей.

— Амара… — её имя застряло у меня в горле. — Тебе не стоит так рисковать ради нас.

Её рука замерла, а с ткани капала обратно в таз вода.

— Я рискую настолько, насколько должна, — тихо ответила она. — Здесь никто не выживает, если просто подчиняется.

Снаружи, в коридоре, послышался глухой звук — чьи-то шаги, чей-то голос, слишком далёкий, чтобы разобрать слова. Она повернулась на шум, и всё её тело замерло. Затем снова посмотрела на меня, и огонь лампы превратил её глаза в расплавленный янтарь.

— Молчи, — прошептала она. — И дыши.

Тени у двери дрогнули, будто прислушиваясь. Потом, словно удовлетворившись услышанным, снова отступили во тьму.

Амара медленно выдохнула и повернулась к Сальваторе.

Сальваторе сидел рядом со мной, молча с тех самых пор, как мы вошли. Он сутулился, наполовину освещённый лампой, наполовину поглощённый тенью. Его грудь поднималась и опускалась неровно. Каждый вдох был коротким, выверенным, словно даже воздух должен был заслужить право попасть в его лёгкие.

До этого момента он не смотрел ни на одного из нас.

Когда Амара повернулась к нему, он поднял взгляд. На одно короткое мгновение между ними промелькнуло что-то обнажённое. Сначала стыд. Потом непокорность. А затем ещё что-то, чему я не мог подобрать название. Что-то настолько глубоко погребённое, что ему будто не было места в этом мире.

Она опустилась рядом с ним на колени. Движение было едва заметным, но в царившей тишине прозвучало почти как раскат грома. Её колени коснулись холодного камня, а покрытые синяками руки уверенно снова опустили ткань в горячий таз. Вода тихо зашипела, соприкоснувшись с травами. Запах мяты и дыма наполнил комнату, смешиваясь с запахом пота, крови и страха.

Сальваторе не отпрянул, когда она потянулась к нему. Он лишь следил за её рукой — следил за лёгкой дрожью, пробежавшей по её пальцам, прежде чем она сумела её подавить. Казалось, сам воздух между ними затаил дыхание.

Ткань коснулась его кожи, стирая грязь и кровь. В свете факелов вокруг них клубился пар — бледный, призрачный. Сальваторе крепче стиснул челюсти, но не отстранился.

Амара заправила нитку в иглу. Её руки не дрожали, но дыхание на мгновение сбилось, когда она наклонилась к нему.

— Будет больно, — тихо сказала она.

Первый прокол заставил его глухо застонать сквозь стиснутые зубы. Лицо исказилось от боли, но он не дёрнулся. Амара протянула нить через рану, стягивая её стежок за стежком. Кровь выступила снова, затем начала останавливаться. На его виске выступили капли пота. Один раз его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не сорвалось с них.

С каждым новым стежком тишина в комнате становилась всё тяжелее.

Когда она закончила, её пальцы были перепачканы кровью, и запах железа стал ещё гуще. Она вытерла руки, смахнула пот со лба и посмотрела на нас обоих — на двух мужчин, которых когда-то знала, которых только что собрала по кускам своими уверенными руками, сидевших рядом, но разделённых пропастью, через которую невозможно было перекинуть мост.

Несколько мгновений никто из нас не произнёс ни слова.

Дышали только факелы.

Её взгляд медленно переходил с меня — всё ещё дрожащего от ярости — на Сальваторе, молчаливого, со свежими швами на теле. Воздух между нами был тяжёлым от всего, что оказалось разрушено. Она сильнее стиснула окровавленную ткань, пока костяшки пальцев не побелели.

Когда она заговорила, от прежней мягкости не осталось ничего.

— Я знаю, что вы больше не разговариваете. Вашей дружбе… вашему братству пришёл конец. Всё разорвано. Я слышала, как стражники перешёптывались о ваших испытаниях и о том яде, который Северен посеял в ваших головах. Но сейчас вы должны отбросить свою ненависть и выслушать меня. Только вы двое способны остановить то, что он творит здесь. Вы можете презирать друг друга, но если не научитесь сражаться вместе, люди, гниющие в этих камерах, никогда не обретут свободу. Они будут умирать с криками, а Северен будет питаться каждым из этих криков.

Её взгляд стал жёстче, и под синяками вспыхнуло пламя, готовое вырваться наружу.

— Вам не обязательно прощать друг друга. Вам даже не обязательно разговаривать друг с другом. Но вы должны встать плечом к плечу и положить этому конец. Избавьте их от этих мучений. Спасите их, пока Северен не вытянул из них всё до последней капли.

Её взгляд потемнел ещё сильнее. Следующие слова прозвучали медленно и жёстко.