Тишина сомкнулась вокруг нас. Это был не покой — это было давление, тяжёлое, как камень, вдавливающееся мне в голову, пока сама тишина не начала реветь. Но в моей голове тишины не было. Там царил хаос, буря, разрывавшая меня изнутри.

Орин. Риан.

Сначала перед глазами возникли их лица.

Орин, который всё ещё умел смеяться в этой яме, полной костей. Риан, который доверился мне, когда больше никто не доверял, который поверил в меня там, где сама вера уже умирала. Вопреки всему мы стали братьями. На какое-то время их дружба сделала эту проклятую крепость почти терпимой.

И Сальваторе убил их.

Забил своим молотом так, будто они ничего не значили. Я до сих пор видел, как голова Орина раскалывается, словно сгнивший плод, до сих пор слышал, как внезапно оборвался крик Риана. Их кровь окрасила песок, впитавшись в него так, будто сама земля давно ждала возможности её выпить.

Мои друзья. Мои братья. И Сальваторе убил их.

И всё же я не убил его.

Боги, у меня был шанс — клинок у его горла, его кровь была готова пролиться мне в руки. Но я этого не сделал. Я остановился. Ради Амары.

Я убедил себя, что милосердие подарит ей свободу. Что Северен, возможно, пощадит её. Что, пощадив Сальваторе, я спасу её. Но милосердие было ложью в этом месте. Милосердие умирало раньше виновных.

Потому что я оказался слабым. Потому что оказался идиотом. И за это Амару бросили в огонь.

Её лицо всё ещё горело у меня перед глазами — волосы, зажатые в кулаках стражников, когда они тащили её прочь, сорвавшийся голос, когда она кричала моё имя. Я не знал, жива ли она. И эта неизвестность сама по себе была смертью. Каждый мой вдох нёс её крик, и с каждым выдохом он всё глубже вгрызался в меня.

И сквозь всё это я продолжал слышать Сальваторе.

Сломленного. Истекающего кровью. Его голос был сорванным и отчаянным.

Я никогда не смог бы убить тебя… потому что люблю тебя.

Эти слова прожгли меня, словно яд. Даже сейчас они эхом звучали у меня в голове, заползая в трещины моих мыслей.

Любовь.

Он говорил о любви, пока всё, что я любил, горело из-за него.

Любовь.

От него?

От тех самых рук, что зарубили моих друзей, что пытались отнять у меня Амару, что затащили меня в сам ад.

От одной этой мысли всё внутри скручивалось так, что я едва мог дышать. Это была болезнь. Зараза. И всё же я не мог вырвать её из своей головы.

Яма со змеями сделала всё только хуже.

Северен назвал её Горнилом Змей.

Но в ней не было никакой славы. Никакого торжества. Только тени, яд и смерть. Смотреть, как Сальваторе сражается рядом со мной — тот самый человек, которого я хотел убить, — наполняло меня такой яростью, что, казалось, она вот-вот разорвёт меня пополам.

Всё, во что я верил, превратилось в руины.

А потом был Северен.

Правда о нём до сих пор разъедала меня, словно кислота.

Мой отец.

Моя кровь.

Всю свою жизнь я строил на лжи. Сын солдата. Наследник героя. Я носил эту историю, как доспех, как щит от всей грязи этого мира. Но теперь я знал правду.

Я родился не от чести.

Я родился от тьмы.

Я был порождением чудовища.

Самого Лорда Тени.

От одной этой мысли меня мутило. Мне хотелось вырвать себе вены из рук, лишь бы выпустить из себя его кровь. Я ненавидел себя за кровь, которая текла в моих жилах. Ненавидел ту часть себя, что принадлежала ему.

Я опустился в угол камеры, подтянув колени к груди. Сырая каменная стена впивалась мне в спину. Я вцепился пальцами в голову, словно мог собственными руками вырвать из неё воспоминания. Челюсть болела от того, как сильно я сдерживал крик, рвавшийся наружу.

Я ненавидел Сальваторе за то, что он сделал.

Я ненавидел себя за то, что оставил его в живых.

Но сильнее, чем нас обоих, я ненавидел Северена.

Потому что если в моих жилах текла его кровь, значит, возможно, он был прав.

Возможно, мне никогда и не суждено было стать никем, кроме чудовища.

Дверь со скрипом приоткрылась.

На одно мгновение я решил, что это очередной сон. Один из тех жестоких снов, которые начинаются с милосердия, а заканчиваются кровью. Но затем в полоску света скользнула тень — маленькая, дрожащая, настоящая.

— Лазарус.

Её голос был едва слышен.

Но это был её голос.

Амара.

Моё сердце сбилось с ритма. Я не доверял собственным глазам. Она должна была исчезнуть. Должна была стать добычей чудовищ Северена, обратиться в пепел или остаться лишь воспоминанием. Но свет факела коснулся её лица — бледного, покрытого синяками, такого хрупкого, — и впервые за долгие недели что-то, похожее на жизнь, снова шевельнулось у меня в груди.

— Амара… — её имя сорвалось с моих губ, словно молитва, которой пришлось ждать слишком долго, и я поднялся на ноги, пока она подходила ближе.

— Тише, — прошептала она. — Они меняют караул. У нас мало времени.

Но прежде чем я успел остановить себя, прежде чем разум догнал то, что сердце уже давно поняло, я притянул её к себе.

Воздух одновременно вырвался из наших лёгких.

Она идеально прижалась ко мне, будто была создана, чтобы заполнить ту пустоту, которую это место вырвало из моей души. Её руки обвили мою шею, возвращая меня в реальность, в существование которой я уже несколько дней не верил.

— Амара… — снова прошептал я, и голос надломился.

Она склонила голову, пока наши лбы не соприкоснулись. Наше дыхание смешалось — неровное, хрупкое. Мир затих. Я чувствовал запах страха, всё ещё державшийся на её коже, солоноватый вкус слёз, которых она так и не пролила. Мой большой палец медленно, почти благоговейно скользнул по её щеке, очерчивая исчезающий синяк, словно я мог забрать её боль себе. Она не отстранилась. И я тоже. Я лишь вдыхал её, боясь, что стоит мне моргнуть — и она исчезнет.

Потом она приподнялась на носках, и наши губы встретились.

В этом поцелуе столкнулось всё, что нас заставили похоронить.

Он обжигал.

Он отдавал солью, дымом и всем, что отняло у нас это место. Её дыхание дрожало у моих губ, и на одно короткое мгновение весь мир сузился до этого единственного прикосновения — отчаянного, яростного, живого.

На краю комнаты шевельнулись тени, перешёптываясь, словно безмолвные свидетели.

Мне было всё равно.

В это мгновение существовала только она.

Доказательство того, что в этой тьме всё ещё смогло выжить что-то чистое.

Когда наши губы разомкнулись, она не отступила. Её дыхание всё ещё касалось моих губ, отдавая пеплом и сладостью её кожи.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал я ей в волосы. — Думал, тебя больше нет.

Она подняла лицо. В тусклом свете масляной лампы её глаза мягко блестели. Она подняла руку — огрубевшую от работы, перевязанную льняной тканью, — и осторожно провела пальцами по синякам на моей челюсти, словно могла одним прикосновением стереть всё, что с нами сделало это место.

— Они забрали меня, — сказала она, и её голос дрожал скорее от ярости, чем от страха. — Они издевались надо мной, Лазарус. Избивали, пока я не перестала стоять на ногах. Но я выжила. — Она крепче стиснула челюсти, и свет лампы выхватил синяк на её шее. — Я никуда не исчезну.

Прежде чем я успел что-либо сказать, её пальцы коснулись моих губ, заставляя меня замолчать.

— Это ещё не всё, — прошептала она. Её слова дрожали, но скрытая под ними твёрдость была несокрушимой. — Есть вещи, которых ты не знаешь об этой тюрьме… о том, что здесь делает Северен. — Она бросила взгляд в сторону коридора. — Но не сейчас. Стражники скоро вернутся. Мне нужно обработать ваши раны, пока они не заметили, что вас нет в камере. Вы оба должны пойти со мной. Быстрее.

Её слова вошли в меня, словно клинок.

Факел затрещал, и тени на стенах будто подались ближе, прислушиваясь. Казалось, сам воздух ожил, став густым от тяжести скрытых тайн.

Всё, что нам пришлось пережить до сих пор, было лишь началом.