Что он возвысится, станет Лордом Тени, а я умру здесь.

Эти слова до сих пор звучали у меня в голове, ровно и неотступно, как биение сердца.

Но больше всего меня преследовала не ненависть Лазаруса.

Меня преследовала моя мать.

Её голос всё ещё звучал в моей памяти после того зала, просачиваясь в мысли, словно дым сквозь трещины в камне. Слова, которых я никогда не знал. Шёпот, которого, как оказалось, мне не хватало всю жизнь. Она назвала себя Повелительницей Теней.

Матерью, которую я никогда не знал.

Когда я бросил эти слова в лицо Северену, когда осмелился ему перечить, говорил не я.

Это была она.

Она говорила через меня.

Она направляла меня.

И теперь я не мог перестать думать.

Не мог перестать задаваться вопросами.

Действительно ли она была той, за кого себя выдавала?

Боялся ли её Северен?

Существует ли она до сих пор где-то во тьме, пленённая и ожидающая, когда я её найду?

Каждый новый шёпот проникал всё глубже, скручивая грудь так, что даже дышать становилось больно.

Мне были нужны ответы.

Даже если они уничтожат меня.

Впервые в жизни во мне появилась крошечная искра чего-то другого.

Надежды.

Шанса узнать, кем она была на самом деле.

Шанс освободить её.

Шанс обрести нечто большее, чем цепи, кровь и ложь.

Я вырос под рукой чудовища. Всю жизнь я верил, что моим отцом был человек, который избивал меня до крови и лишал любви. Но он никогда не был моим отцом. Во мне текла её кровь. Их кровь. Тени связывали меня с чем-то большим, более тёмным, бесконечным.

И я собирался этим завладеть.

Не просто чтобы выжить.

Не просто чтобы выбраться живым из испытаний Северена.

А чтобы самому стать Лордом Тени. Разорвать эти цепи. Найти её. Вытащить правду из бездны и заставить Северена ею захлебнуться.

Но шёпот моей матери был не единственным призраком, который меня преследовал.

Был ещё один.

Мать Лазаруса.

Я знал, чем она зарабатывала на жизнь, ещё с детства. Об этом шептался весь город. Я не был ни слепым, ни идиотом. Я знал, как она добывала себе на хлеб, и какие мужчины приходили в тот дом и уходили из него. И мне было всё равно, потому что Лазарус был выше всего этого.

Он был добрым в мире, где доброты уже не осталось. Он был храбрым там, где остальные были жестоки. Он не видел во мне сына богатства и привилегий. Он видел меня таким, каким я был. Мы вместе отбивались от задир, вместе истекали кровью, вместе клялись всегда прикрывать друг другу спину. Когда отец выгонял меня из дома за непослушание, именно Лазарус приносил мне объедки и делился тем немногим, что у него было. Он стал моим братом задолго до того, как Дредхолд сделал нас пленниками.

Он никогда не осуждал меня за то, кем я был.

И я никогда не осуждал его за то, кем была его мать.

И всё же я убил её.

Не потому, что ненавидел её.

Не потому, что хотел причинить боль Лазарусу.

А потому, что она была старой, измученной и уже умирала. Каждый вдох причинял ей боль. Каждое слово давалось ей так, будто рана внутри неё никак не могла затянуться.

Я думал, что прекращаю её страдания.

Я думал, что оказываю ей милосердие.

Да, это было жестоко.

Да, это было, блядь, неправильно.

Но тогда я действительно верил, что делаю то, на что никто другой не решится.

Дарю ей покой.

И ещё…

Я боялся идти в Дредхолд без Лазаруса.

Я не хотел проходить через всё это один.

Поэтому убеждал себя, что это было милосердие.

Убеждал себя, что однажды он поймёт.

Что однажды, когда кровь перестанет кипеть, а ненависть утихнет, он увидит всё таким, каким оно было на самом деле.

Милосердием, рождённым безумием.

Да, это было, блядь, эгоистично.

Но где-то глубоко внутри я до сих пор верю, что однажды он меня простит. Что сможет увидеть не только весь этот ужас, но и поймёт, почему я так поступил.

Потому что, несмотря ни на что — несмотря на ненависть в его глазах, несмотря на пропасть между нами, — я всё ещё вижу того мальчишку, который стоял рядом со мной в каждой драке, которому было плевать, что я богат и привилегирован.

И впервые в жизни я почти могу это увидеть…

Будущее, в котором мы возвысимся вместе, выкованные тьмой и грехом.

Два сына погибели, связанные кровью и предательством.

Возвысимся как братья.

Не только он.

Не только я.

Мы оба.

Дни молчания закончились скрежетом железа.

Дверь камеры со стоном распахнулась, петли завизжали так, будто ненавидели, когда их тревожат. Первым внутрь проник не свет.

А запах пота и ржавчины.

Вошли стражники.

Они не стали тратить слова.

Только звон цепей.

Только скрежет железа по камню.

Один схватил Лазаруса за воротник и рывком поставил на ноги, не обращая внимания на синяки, покрывавшие его руки. Он пошатнулся, но сопротивляться не стал. Его взгляд лишь на мгновение метнулся ко мне, всё с той же ненавистью, которую он бросил мне несколько дней назад. Другой стражник ударил меня тупым концом копья под рёбра, прежде чем рывком поднять на ноги.

— Поднимайтесь, отбросы, — сплюнул один из них. От его дыхания несло старым вином и гнилью. — Северен ждёт.

Кандалы разорвали запястья, снова вскрыв едва затянувшиеся раны. Каждый рывок отдавался горячей болью по всей руке. Рядом загремели цепи Лазаруса, железо сдирало кожу.

Молчание между нами было гуще любой тени.

Громче рыка стражников.

Тяжелее цепей, которые волокли нас навстречу очередному кругу ада.

Двое стражников шли позади, каждый раз врезаясь кулаками нам в спины, стоило нам хоть немного замедлиться. Коридор тянулся длинным узким проходом, а факелы кашляли чёрным дымом. С каждым шагом воздух становился всё жарче.

В тот миг, когда нас швырнули внутрь, воздух стал зловонным.

Он навалился на меня — густой, влажный, тяжёлый. Каждый вдох давался с трудом сквозь запах камня, крови и чего-то рептильного, скрывавшегося во тьме.

Я знал этот запах.

Змеи.

Болезненно-зелёное свечение сочилось из трещин в известняке, расползаясь по стенам, словно ядовитые жилы. Оно окрашивало всё вокруг — бледное, осунувшееся лицо Лазаруса, влажный блеск цепей на его запястьях. Внутри этого свечения двигались тени — тонкие, извивающиеся, скользящие по потолку, словно живые чернильные нити. Они шептали, проползая мимо, — чешуя тёрлась о чешую, а их голоса были слишком тихими и холодными, чтобы принадлежать людям.

По другую сторону зала чернел открытый арочный проход — пасть, заполненная непроглядной тьмой. Я не видел, куда он ведёт.

И не был уверен, что хочу это знать.

Желудок свело.

Старый страх поднялся быстро и уродливо.

Я всегда ненавидел змей.

То, как они двигались.

Звук, который они издавали.

Они были воплощением терпения и голода, сплетённых воедино.

Я отступил назад прежде, чем успел это осознать, и спиной врезался во что-то твёрдое.

В грудь стражника.

Он ухмыльнулся сверху вниз. Его зубы были жёлтыми и расколотыми, словно старые кости.

— Никуда ты не пойдёшь, — сказал он, схватил меня за плечи и швырнул на пол.

Я с такой силой ударился спиной о камень, что из лёгких вышибло весь воздух.

— Подождёшь здесь, — продолжил он с издёвкой. — Скоро придёт Лорд Тени.

Я ничего не ответил.

Рот наполнился резким металлическим привкусом страха.

Стражники вышли. Их приглушённые, жестокие голоса ещё какое-то время доносились из-за дверного проёма. Постепенно звон железа растворился в глубине коридора, и в зале осталось лишь болезненное шипение факелов.

Мы с Лазарусом остались одни в этом нездоровом зелёном свете.

Свечение ползло по стенам, превращая его лицо во что-то наполовину человеческое, наполовину демоническое.

— Лазарус, пожалуйста… — мой голос дрогнул. — Поговори со мной. Позволь всё объяснить.