Чёрные волосы прорезали серебряные пряди, словно жилы застывшего обсидиана.

Его челюсти были крепко стиснуты, губы не шевелились. Глаза — ледяные, беспощадные — впились в меня, словно колесница, которая никогда не сбивается с пути. Они видели, как сгорали города и погибали люди. Они никогда не смягчались при взгляде на меня. Теперь они изучали меня так, как каменщик изучает трещину, уже зная, куда и как ударить.

Я почувствовал, как дом за его спиной затаил дыхание, натянувшись, словно тетива, ожидая звука, который её сорвёт.

Свет факелов отбрасывал резкие тени на его лицо, подчёркивая линии, высеченные годами бесконечных походов. Виски были выбриты, а оставшиеся волосы туго стянуты в воинскую косу, какую носили щитоносцы короля. В неё были вплетены бронзовые кольца — на каждом выгравировано имя: подавленное восстание, пересечённая река, покорённый город. При каждом его движении они тихо звенели, словно хор былых завоеваний.

В закованной в латную перчатку руке он держал меч Лорианов — древний, жестокий, с лезвием, покрытым рунами архаичного письма, и рукоятью, увенчанной Кровавым камнем Угарита — даром короля после какой-то давней кровавой осады.

— Ты возвращаешься ни с чем? — взревел он.

Подошвы его кожаных сандалий ударяли о камень, словно раскаты грома; каждый шаг звучал, как удар судейского молота.

Я стоял в самом центре зала, и холод под моими ногами ощущался так, будто я стоял на краю бездонной пропасти. Мой взгляд метнулся к очагу; над ним висел отполированный меч Джулиана — совершенный, освящённый, сияющий над пламенем, словно идол. Он всё ещё был там — сражался. Побеждал. Был всем тем, чем никогда не стану я.

Мои кулаки сжались так сильно, что заныли костяшки пальцев.

— Я отказался принять их условия, — сказал я. — Они требовали наши порты. Наши торговые пути. Место в нашем совете. Я не собирался продавать душу дома Лориан за несколько полей и жилу бронзы.

Он рассмеялся — сухо, как удар кремня, без малейшего намёка на веселье.

Он спустился ещё ниже, и свет факелов прочертил длинные полосы по его ламеллярному доспеху.

— Несколько полей? — выплюнул он. — Эти земли — хребет долины Бейлрик, ворота в Хаттину! Их зерно наполняет наши амбары. Их бронза становится оружием для каждого меча в столице. Ты позволил собственной гордыне украсть наше будущее, пока твой брат истекает кровью в строю копейщиков ради этого будущего, а ты сидишь в залах совета и разговариваешь.

— Я защищал то, что принадлежит нам, — резко бросил я, шагнув вперёд. — У нас уже есть власть. У нас уже есть богатство. Нам не нужно ползать за бейлрикскими объедками.

Его кулак ударил раньше, чем появилась мысль.

Белое пламя вспыхнуло в моей челюсти. Рот наполнился медным привкусом крови. Я пошатнулся; зал накренился перед глазами, но я устоял.

— Ты смеешь мне перечить? — проревел он. — Пока Джулиан проливает кровь за наше имя, ты приполз домой, неся в обеих руках лишь поражение?

Я вытер кровь и встретил его взгляд.

— Я не Джулиан.

Удар врезался мне в живот. Воздух вышибло из лёгких.

— Ты, блядь, прав! Ты не Джулиан! — выплюнул он.

Он схватил меня за ворот плаща и с силой впечатал в обсидиановую колонну. Резьба с изображениями предков впилась мне в позвоночник.

— Джулиан — полководец. Воин. А ты… — Его лицо исказилось. — Ты позор. Брюхатый паразит, носящий моё имя.

— Я сделал то, что считал правильным, — с трудом выдавил я.

— Значит, ты ошибался.

Его кулаки обрушились на меня безо всякой пощады. Колени подогнулись. Пол рванулся навстречу и ударил меня. Во рту стоял вкус железа и пыли; кровь текла из разбитой губы, из носа и из рассечённой брови.

Он не останавливался. Каждый удар был исполнен праведной убеждённости.

Мне был двадцать один год, а он всё ещё избивал меня, как ребёнка.

Что-то внутри меня распрямилось.

Его кулак снова описал дугу. Но на этот раз моя рука сомкнулась на его запястье. Крепко. Прямо в середине замаха. Его движение оборвалось. На одно короткое мгновение его глаза широко распахнулись — не от боли, а от оскорблённого изумления. Его возмутило то, что кто-то осмелился остановить его.

Я врезался плечом ему в грудь. Доспех скрипнул от удара. Он отступил на полшага. Следующий мой удар был отчаянным и грубым — ладонью в челюсть, затем основанием кулака прямо в переносицу.

Раздался влажный треск — звук куда более страшный, чем просто ломающаяся кость, словно под давлением раскололся глиняный сосуд. Горячие брызги обожгли мне лицо. Кровь дугой разлетелась по базальту, тёмной кометой разбившись о пол. Его рука метнулась к лицу; алая кровь быстро пропитала бороду.

Он не упал.

Он выругался — наполовину рёвом, наполовину проклятием, — и впервые в жизни я увидел на его лице сомнение. Лишь на миг. Оно исчезло так же быстро, как появилось, уступив место настоящему урагану ярости.

Моя грудь тяжело вздымалась. Костяшки пальцев горели. Воздух в зале был пропитан запахом железа и кедровой смолы. Вокруг нас предки наблюдали за происходящим в своём каменном молчании.

Он бросился на меня.

Я встретил его.

Кулаки находили плоть. Доспехи гнулись под ударами. Кровь смешивалась с потом. Мир сузился до звука ударов кожи о кожу и глухого влажного стука столкновений.

Это уже перестало быть дракой ради победы.

Теперь речь шла лишь о выживании.

Каждый мой удар оставлял на нём новый след — рассекал губу, разрывал уголок рта, заставлял тонкую струйку крови стекать по шраму, пересекавшему его лоб. Он рычал и выплёвывал кровь. Плащ на его плече потемнел от алых пятен. На кратчайшее мгновение он пошатнулся, широко распахнув глаза, словно пытался вспомнить, как снова стать той самой несокрушимой горой, которой был всегда.

Я не знал, был ли я храбрым или безумным.

Я знал лишь одно.

Жар в моих внутренностях хотел увидеть его лежащим на земле.

Он вновь обрёл равновесие.

Его руки сомкнулись на моём горле, словно железные тиски. Зал расплылся перед глазами. Он коротко рассмеялся, и этот смех превратил воздух в стекло.

Мы были двумя мужчинами в доме, поклонявшемся войне. Высеченные над нами наблюдатели хранили своё молчание, словно уже вынесли приговор. Где-то глубоко внутри меня старое, тихое нечто вновь улеглось под моими шрамами, на время удовлетворённое.

На его губах была кровь.

На моей коже была кровь.

Утром этот пол придётся долго отмывать.

Он больше не ударил меня.

Во всяком случае, не сразу.

Он лишь дышал, и в каждом его вдохе я слышал счёт — перечень долгов, которые мне ещё предстояло выплатить, план, уже рождавшийся в его голове.

На мгновение гром его сандалий стих.

Зал выдохнул.

Драка не закончилась.

Она лишь приняла другую форму.

— Ты больше никогда меня не ударишь, — прорычал я, тяжело дыша; грудь вздымалась, словно боевой барабан.

Лорд Лориан медленно выпрямился.

В его взгляде была ни только одна ярость, ни только разочарование.

Это было неверие.

Словно сын, которого он знал всю жизнь, вдруг превратился в кого-то другого.

— Ты смеешь бросать мне вызов, мальчишка? — прогремел он, и его голос сотряс каменные стены. Даже свет факелов померк, словно устрашённый его присутствием.

Я не сдвинулся с места. Каждый мой вдох был актом неповиновения.

— Я больше не мальчик, — произнёс я. — Я мужчина.

Он презрительно усмехнулся и подошёл вплотную, так близко, что я ощутил жар его дыхания.

— Мужчина? — выплюнул он. — Ты думаешь, что одного неповиновения достаточно, чтобы стать мужчиной? Думаешь, один жалкий удар подарит тебе имя в этом доме?

Он рассмеялся — тихо, презрительно; этот смех напоминал скрежет кремня о кремень, стирающий годы одним-единственным звуком.

— Мужчина заслуживает уважение. Мужчина завоёвывает честь. Мужчина проливает кровь за свою семью, выигрывает войны, приносит славу — а не становится жалким, скулящим ничтожеством, которое позорит нас каждый грёбаный раз, когда открывает свой рот.