Он упёрся ладонями в пол, едва сдерживая дрожь, пробегавшую по рукам.

— Я пошёл к Хелене, — сказал он уже тише. — Мне просто нужно было хоть что-то. Хоть кого-то. Хоть что-нибудь, что не причиняло бы боли.

Он судорожно вдохнул.

— Когда я пришёл…

Его голос сорвался на шёпот.

— Она была в постели с двумя мужчинами.

Он опустил голову, и тёмные волосы скрыли его лицо.

— Не с одним. С двумя.

Он коротко рассмеялся — пусто, без капли радости, словно из угасающего костра вырвался последний воздух.

— Они трахали её, Лазарус.

Его голос дрожал, каждое слово давалось с болью.

— Она стонала для них так, как никогда не стонала для меня. Она обещала быть мне верной. Клялась в этом перед богами. А потом плюнула на эту клятву. На меня.

Его руки сжались в кулаки, бронзовые кандалы с противным скрежетом проехались по известняковому полу.

— Она предала меня, — сказал он, и слова словно сами вырывались наружу. — И тогда я сорвался.

Я сухо, хрипло, уродливо рассмеялся.

— Обещала быть тебе верной? — с издёвкой переспросил я. — Ты осквернил жену собственного брата. Трахнул её ещё до того, как Джулиана предали земле. Ты правда настолько, блядь, тупой, Сальваторе, что думал, будто она вообще когда-нибудь будет верна хоть кому-то?

Его лицо исказилось; гнев и скорбь переплелись во что-то чудовищное.

— Когда я увидел… то, что увидел… что-то внутри меня сломалось.

Его голос дрожал, каждый слог был пропитан болью.

— Я потерял контроль.

Он поднял на меня взгляд. Его глаза были широко распахнуты, полны отчаяния, словно он хотел, чтобы я спас его от собственной правды.

Но я не чувствовал ничего.

Только холод.

Ярость.

Предательство жгло мою грудь, словно мороз, объятый пламенем.

— Все меня предают, — прошептал он. Его голос надломился, став тонким, как лист бумаги. — Все. Никто никогда не остаётся. Никто никогда меня не любит. Меня используют, забирают всё, что могут, а потом бросают.

Он покачал головой, дрожа всем телом.

— Мой отец ненавидел меня. Хелена лгала мне.

Его голос опустился до хриплого шёпота.

— Я думал, что смогу найти это рядом с ней. Хотя бы один раз. Думал, если буду любить её достаточно сильно, она наконец увидит меня.

Я смотрел на него.

На человека, которого когда-то называл братом.

На того самого мальчишку, который однажды заслонил меня собой от толпы хулиганов, будто моя жизнь действительно чего-то стоила.

— И поэтому ты её убил? — тихо спросил я, и мой голос прозвучал остро, как лезвие. — Потому что она задела твою гордость?

Он вздрогнул, и его лицо будто осыпалось.

— Я не хотел, — сказал он, и голос снова надломился. — Я не собирался этого делать. Я просто… не думал. Я действовал. А когда пришёл в себя… её уже не было. И я уже ничего не мог изменить.

Я поднялся на ноги.

Кулаки сжались так сильно, что я чувствовал, как кровь пульсирует под кожей.

Камера стала слишком тесной для ярости, которая переполняла меня.

— Ты вообще слышишь себя?! — выкрикнул я, и мои слова эхом ударились о стены. — Ты убил её. Ты отнял у неё жизнь. И ради чего? Только потому, что не смог вынести собственной боли?

Сальваторе опустил голову, его плечи дрожали. Голос был сломленным, едва громче дыхания.

— Я просто хотел, чтобы меня хоть кто-нибудь любил.

Наступившая тишина оказалась страшнее самого признания.

Она заполнила камеру — густая, удушающая, давящая мне на грудь, пока каждый вдох не начал царапать рёбра.

Я сделал шаг к нему. Цепь между нами провисла, волочась по моей коже. Мой голос прозвучал тихо, дрожа от ярости, которой больше некуда было деваться.

— И ты думаешь, это тебя оправдывает? — прошипел я. — Думаешь, от этого становится легче? Ты не человек, Сальваторе — ты чудовище. Ты не просто убил Хелену. Ты зверски убил двоих мужчин. И теперь говоришь мне, что просто сорвался?

Это слово обожгло мне язык.

— Что это… просто случилось?

Он вздрогнул, плечи поникли, голова опустилась под тяжестью моих слов. Потом он медленно поднял её снова. Свет упал на его лицо — пепельно-бледное, опустошённое, измученное.

— Я знаю, — прошептал он. Голос дрожал, каждый слог рассыпался. — Я знаю, что натворил. Но, видят боги, Лазарус… я не убивал своего отца.

Я ничего не ответил. Моё сердце грохотало в тишине, словно барабан, созывающий на кровавую бойню.

— Клянусь, — продолжил он. — Я не знаю, кто это сделал. Но это был не я. Я ненавидел его. И не стану этого отрицать. Я дрался с ним, проклинал его, желал ему смерти больше раз, чем могу сосчитать. Но когда я ушёл из поместья… — Он судорожно вдохнул. — Он был жив.

Я смотрел на него, пока от напряжения не заболела челюсть. Цепи тихо заскрипели, когда я ещё сильнее сжал кулаки, и каждая мышца натянулась так, что, казалось, вот-вот разорвётся.

— Тогда кто? — прорычал я. — Кто хотел его смерти? Кто хотел похоронить нас в этом проклятом богами месте?

Сальваторе встретился со мной взглядом лишь на мгновение, а потом снова опустил глаза. Он медленно покачал головой.

— Я не знаю… — Его голос почти исчез. — Но за всем этим кто-то стоит. Кто-то очень могущественный. Кто-то, кто хочет, чтобы мы исчезли.

Каждый день перетекал в следующий, превращаясь в бесконечный круговорот страданий.

Стражники выкрикивали приказы с высокомерием людей, которые ничего не боятся, и их голоса разрывали утреннюю дымку. Нас вытаскивали из камер ещё до восхода солнца и гнали на работы, которые медленно перемалывали нас, не оставляя ничего.

Мы таскали камни тяжелее собственного тела.

Оттирали кровь с полов, пока кожа на пальцах не трескалась.

Рыли траншеи во дворе покрытыми волдырями руками, и земля забивалась в каждую рану, пока плоть не начинала рваться.

И всё это время клеймо на моём плече пульсировало при каждом движении. Оно вспыхивало жаром с каждым вдохом, каждым усилием, каждым ударом сердца. Рана не заживала. Она снова и снова раскрывалась, кровь смешивалась с потом, с землёй, впитывалась в самые кости Дредхолда.

Мы больше не были людьми.

Мы стали сырьём.

Мышцами.

Дыханием.

Послушанием.

Сальваторе работал рядом со мной молча.

И, если честно…

Я был не против.

После его признания — после того момента, как он посмотрел мне в глаза и сказал: Я убил их, — между нами что-то изменилось. Воздух стал холоднее. Земля будто отдалилась. Между нами пролегла пропасть, которую не смогли бы преодолеть никакие слова.

И впервые в жизни я был этому рад.

Мне нужно было это расстояние.

Мне нужно было время.

Он молчал.

Я тоже.

Это молчание не было неловким.

Оно помогало выжить.

Он всё время держал голову опущенной. Плечи были напряжены, челюсти крепко сжаты. Когда он всё же бросал на меня взгляд, тот был мимолётным — словно даже встретиться глазами было слишком тяжело, словно ещё одно слово между нами могло оборвать ту тонкую нить, что ещё оставалась.

И я позволил ему сохранить это молчание.

Потому что у меня не было сил нести на себе наше общее горе.

Я сосредоточился на том, чтобы выжить.

Наблюдать.

Слушать.

Даже в самые тяжёлые моменты — когда мои колени тонули в грязи, когда каждый вдох вырывался с хрипом, когда стражники вопили свои приказы, словно демоны, — я слушал.

И в последнее время…

Шёпот изменился.

Он плыл по коридорам, словно дым, — недоговорённые слова, слухи, переходившие от одного умирающего к другому.

Испытания Лордов Тени.

Говорили, что они были жестокими.

Нечеловеческими.

Созданными для того, чтобы ломать людей, пока от них не останется ничего, кроме крика.

Но говорили и другое.

Если ты их переживёшь…