— Каратель, — произнёс один из стражников.

Он вышел из теней так, словно был рождён ими.

Огромный.

Неестественно огромный.

Его кожа была цвета обожжённой солнцем глины, исполосованная сетью шрамов, пересекавших всё тело, словно карта войны. Широкая кожаная портупея стягивала его грудь, увешанная проржавевшими крюками, железными кольцами и орудиями подчинения — инструментами, созданными не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы ломать.

Его руки были чудовищными, каждая мышца натянута, словно канат, закалённый годами жестокости. В одной руке он держал дубину настолько чёрную, что казалось, она поглощала сам свет. На его шее бренчали костяные амулеты — костяшки пальцев, зубы и даже высохшие человеческие пальцы, скрюченные, словно мёртвые пауки.

Он был человеком, созданным для страданий.

И для того, чтобы заставлять других вкусить их.

Не ту боль, после которой кровь просто вытекает.

Ту, что волочит тебя по самому краю смерти и оставляет умолять о том, чтобы наконец упасть.

Ледяная волна страха медленно поползла вниз по моей спине.

Рядом со мной Лазарус напрягся, сжимая кулаки так сильно, насколько позволяли цепи. Он ничего не сказал. Но не сводил глаз с Карателя.

— Поставьте их на колени, — наконец произнёс великан.

Его голос прокатился по залу, словно раскат грома — низкий, неторопливый, голос человека, которому ещё ни разу в жизни никто не осмелился перечить.

— Вы слышали его! — рявкнул один из стражников. — На колени!

Приказ эхом разнёсся по залу.

Цепи загремели.

Мы с Лазарусом опустились на колени.

Не в знак покорности.

А ради чего-то более глубокого.

Воздух между нами дрожал от молчаливого неповиновения, пылавшего под тяжестью неизбежности.

Каратель заговорил.

Он зачитывал наши обвинения так, словно читал священный текст, написанный кровью.

— Сальваторе Лориан, — произнёс он. — Признан виновным в убийстве. Своего отца, лорда Лориана. Благородных Азарела Мирана и Дагонела Сулика. И добродетельной Хелены Элани — вдовы твоего покойного брата.

Я рассмеялся — тихо и резко, хотя сердце колотилось как безумное.

— Добродетельной? Да нихуя. Она была всего лишь ебаной шлюхой, — выплюнул я.

Слова едва сорвались с моих губ, как его рука пришла в движение.

Он вытащил из портупеи на груди зазубренную металлическую полосу — тонкую, жестокую, покрытую ржавчиной и старой кровью, — и полоснул меня по лицу.

Боль вспыхнула белым огнём. Лезвие разорвало кожу, оставив глубокий порез от щеки до самой челюсти. Мне хотелось закричать.

Но вместо этого я стиснул зубы, проглотил боль и уставился на него сквозь пелену крови, уже стекавшей по подбородку.

— Ты не разговариваешь, когда говорю я, — тихо произнёс он. Его голос был смертельно спокойным. — Ты понял?

Я один раз кивнул, не разжимая челюстей, чувствуя, как под кожей разливается жар.

Тёплая кровь стекала по моей шее, пропитывая ворот льняной туники. Она отдавала железом и яростью.

— Мы нашли тела, — продолжил он. — Твой нож, с клеймом твоего рода, был всажен в грудь твоего отца. А другой нож, весь в крови, был брошен в доме Хелены Элани.

Что-то внутри меня оборвалось.

— Это ложь! — выкрикнул я. — Я не убивал его!

Плеть ударила снова, впившись в ту же сторону лица и снова разрывая кожу. Кровь хлынула ещё сильнее, густая и горячая, стекая по горлу.

Я зашипел, чувствуя её вкус, и провёл языком по губам, словно это была последняя правда, которая у меня ещё оставалась.

Каратель наклонился так близко, что я почувствовал запах кожи и соли, исходивший от его тела.

— Твой отец мёртв, — сказал он. — Смирись с этим, никчёмный кусок дерьма.

Затем его взгляд медленно переместился на Лазаруса.

— А теперь ты. Лазарус из Угарита.

Его голос стал ниже.

Грубее.

— Ты обвиняешься в убийстве своей матери, Анатии Джеймс. Совершённом с особой жестокостью. И без малейшего раскаяния.

— Нет! — крик Лазаруса разорвал тишину зала — надломленный, отчаянный. — Это невозможно! Нас всю ночь не было дома — мы были на берегу! Нас видели люди! Спросите их!

Зазубренная плеть снова рассекла воздух.

Металл ударил по плоти.

Лазарус пошатнулся, кровь брызнула на утрамбованную землю, но он не упал.

— Это безумие! — выкрикнул он, и голос его дрожал от боли. — Мы солдаты короны — мы проливали кровь за это королевство! Мы бы никогда… никогда не смогли сделать ничего подобного!

Каратель остался неподвижен. Руки были скрещены на груди, глаза холодны, как железные орудия, висевшие у него на поясе.

— Солдаты вы или нет, — сказал он, — доказательства говорят сами за себя. Ваши клинки. Ваша кровь. Доказательства вашей вины вырезаны на телах, которые вы оставили после себя.

Лицо Лазаруса исказилось. На нём смешались горе и ярость.

— Нас подставили! — проревел он. — Мы были на берегу — спросите Амару! Спросите кого угодно! Я никогда бы не причинил вреда своей матери!

Я рванулся вперёд, цепи глубоко впились в запястья, загремев, словно клубок змей.

— А если мой отец не мёртв?! — заорал я, и мой голос сорвался под собственной тяжестью. — А если это всего лишь очередная его больная игра? Очередное наказание за мой провал в военном лагере? Покажите мне его тело! Покажите, что он действительно мёртв!

Стражник презрительно усмехнулся, растянув губы.

— Труп твоего отца гниёт в земле, Лориан. Никаких игр. Никакого искупления. Никакого возвращения.

Он произнёс это так, словно вбивал последний гвоздь в крышку гроба.

И что-то внутри меня оборвалось.

— Это пиздёж! — выкрикнул я, чувствуя, как слова обжигают горло. — Я никого не убивал! У моего отца были враги. Настоящие враги. Он был безжалостным, и его ненавидела половина королевства. Это мог сделать кто угодно!

— А Хелена? — спросил стражник, подходя ближе. Его голос сочился насмешкой. — У неё тоже были враги? И у её любовников? Очень удобно, не находишь? Все мертвы, кроме тебя.

Он наклонился ко мне. Его дыхание было кислым.

— Ты хватаешься за тени, дурак. И если не будешь осторожен… они тебя задушат.

Рядом снова загремели цепи. Голос Лазаруса прорезал повисшее напряжение, хриплый от отчаяния.

— Сальваторе, перестань, — сказал он. Голос звучал ровно, но под ним скрывался страх. — Ты только даёшь им то, чего они хотят.

Но я уже не мог остановиться.

Я повернул к нему голову, цепь между нами натянулась, впившись мне в шею.

— Они нас подставили! — выкрикнул я. Слова вырывались из меня, словно вместе с плотью. — Всё это — грёбаная подстава!

Один из стражников шагнул вперёд. Его движения были отточенными, почти скучающими.

Эфес его меча врезался мне в челюсть.

Мир резко качнулся в сторону. Моё тело согнулось, цепи с громким лязгом ударились друг о друга, и этот звук прокатился по залу, словно раскат грома в гробнице.

Боль взорвалась у меня за глазами.

Белая.

Обжигающая.

Бесконечная.

В голове зазвенело.

Рот наполнился кровью.

Но всё это было ничем по сравнению с той пустотой, которая разверзлась у меня в груди.

Та боль не заставляла истекать кровью.

Она пожирала.

— Вы не понимаете… мой отец способен на такое! Он инсценировал бы собственную смерть, лишь бы уничтожить меня, лишь бы доказать, что я — ничто! Покажите мне его тело! Покажите, что он, блядь, действительно мёртв! — прохрипел я, сплёвывая кровь на каменный пол.

Я заставил себя подняться. Всё тело дрожало. Цепи загремели, словно погребальный звон.

Рука стражника снова легла на рукоять меча, а губы искривились в презрительной усмешке.

— Уймись, заключённый.

— Отпустите нас! — закричал я, срывая голос. — Это не мы!

— Сальваторе! — крикнул Лазарус. Его голос был хриплым, отчаянным, таким же скованным цепями, как и я. — Перестань! Прошу, перестань! Ты делаешь только хуже!