Лошади, запряжённые в повозку, фыркали и нервно били копытами. Несмотря на холод, их бока блестели от пота. От разгорячённых тел поднимался дрожащий пар. Они прижимали уши, а белки глаз тревожно поблёскивали, когда из глубины крепости снова донёсся низкий гул — будто само это место дышало.

Стражники не произнесли ни слова.

Они просто начали действовать.

Чьи-то руки, крепкие как тиски, схватили меня за плечи и стащили с повозки. Ноги с силой ударились о землю, колени болезненно треснули, встретившись с утоптанной почвой. Пеньковые верёвки, которыми нас связали в дороге, сорвали одним рывком, но лишь для того, чтобы заменить их железом.

Цепи сомкнулись на моих запястьях.

Холодные.

Безжалостные.

Тяжелее самого чувства вины.

Рядом со мной споткнулся Лазарус. Стражник грубо дёрнул его связанные руки назад и зацепил цепью, соединявшей нас друг с другом. Этот рывок одновременно заставил меня выпрямиться и удержал его на ногах — нелепая, отчаянная привязь, не позволявшая нам рухнуть лицом в грязь.

Я поднял взгляд.

Ворота Дредхолда были выкованы из старой позеленевшей бронзы. Их поверхность была испещрена следами времени и людей, когда-то пытавшихся вырваться отсюда. По обе стороны возвышались башни, похожие на рёбра исполинского мертвеца.

Изнутри тянуло невыносимой вонью.

Сырым камнем.

Человеческими нечистотами.

Гнилью, намертво въевшейся в воздух.

А затем я услышал звуки.

Не голоса.

Не слова.

Но их остатки.

Стоны — слишком протяжные, слишком пустые, чтобы принадлежать живым. Скрежет цепей, словно сломанные кости волокли по камню. Крики — далёкие, но вполне реальные — просачивались сквозь стены волнами, то усиливаясь, то затихая вместе с ветром.

Каждый звук вгрызался в меня, словно железные зубы.

А мы ещё даже не вошли внутрь.

Рядом тихо прозвучал голос Лазаруса — почти шёпот.

— Что мы такого сделали, чтобы заслужить это?

Я тяжело сглотнул. Во рту стоял вкус ржавчины.

— Ничего.

Сандалия стражника с силой врезалась мне в спину, выбив воздух из лёгких. Я споткнулся, цепь между нами резко натянулась и дёрнула Лазаруса за собой. Нас удержало на ногах только её натяжение. Мы качнулись, едва не рухнув, и остались стоять лишь благодаря железу, которое нас сковывало.

— Ты убил своего отца, — с презрительной усмешкой бросил стражник.

Остальные расхохотались.

Грубо.

Пусто.

Их смех гремел у меня в голове, словно камни в глиняном кувшине.

Я уже слышал такой смех раньше.

Такие голоса мне хотелось забыть.

В них звучал голос моего отца.

Его презрение.

Его осуждение.

Я стиснул челюсти так сильно, что мышцы запылали от боли, а напряжение поползло вниз по шее, словно огонь под кожей. Когда я заговорил, мой голос прозвучал тихо, надломленно, почти беззвучно.

— Я уже говорил вам раньше, — пробормотал я. — И повторю снова… Я не убивал своего отца.

Стражники меня не услышали.

Или услышали, но им было всё равно.

В любом случае я говорил не для них.

Слова сорвались с моих губ, словно пепел, и ветер, пахнущий солью и пылью, унёс их прочь. Я обращался ни к кому.

К воздуху.

К богам.

Ко всему, что ещё оставалось живым в этом месте и всё ещё могло слышать.

Но ветер ничего не вернул.

Боги не ответили.

Ответом была только тишина.

Здесь не существовало правды.

Не существовало милосердия.

Только цепи.

Пыль.

И тяжесть того, кем меня уже решил сделать этот мир.

Узником.

Убийцей.

Пятном, о котором даже боги уже забыли.

И, боги… Если он всё ещё был жив где-то за этими стенами, скрываясь за залитыми солнцем известняковыми стенами своего поместья, восседая в своём кедровом зале, полном золота и высокомерия, потягивая финиковое вино из серебряных кубков, украшенных львами и быками…

Это было бы так похоже на него.

Позволить всему миру поверить, что это я убил его.

Наблюдать, как я гнию ради собственного развлечения.

Смаковать моё падение, словно изысканное блюдо, где каждый крик и каждый удар плетью были для него каплей сладости на языке.

Я слишком ясно видел эту картину: его самодовольную ухмылку в свете жаровни, саму жаровню, тлеющую благовониями из Библа, шкатулку из слоновой кости у него под рукой, набитую тайнами и золотом. Его любимая фраза прошептала у меня в голове — липко и холодно:

Боги благоволят хитрым.

Может быть, именно поэтому он сделал меня частью своего последнего обмана…

Чтобы доказать, что даже издалека…

Даже после смерти…

Он всё равно способен победить.

Мы стояли, как ягнята перед закланием.

Со связанными запястьями.

С железными ошейниками на шеях.

Цепи соединяли нас друг с другом на холодном ветру.

Земля дрожала под тяжестью крепости.

Один из стражников выкрикнул приказ.

Медленно.

Очень медленно.

Ворота Дредхолда начали открываться.

Звук, последовавший за этим, был не скрипом бронзы или камня.

Это был крик.

Долгий, протяжный вой, словно сама крепость противилась тому, что её открывают.

Петли визжали, осыпая ветер хлопьями зелёной коррозии. Изнутри хлынула волна холодного воздуха, густого от запаха плесени, крови и человеческого дерьма.

Внутри шум был ещё хуже.

Вопли.

Стоны.

Крики, не принадлежавшие какому-то одному человеку.

Среди всего этого хаоса резко щёлкнула плеть — хлёстко, намеренно, почти ритмично. Каждый удар заканчивался воплем, который уже переставал быть человеческим.

Я замер на пороге.

Толчок между лопаток заставил меня споткнуться и шагнуть в темноту. Воздух сомкнулся вокруг меня, словно вода, поглотившая камень.

Холод облепил мою кожу.

Запах разложения осел в горле.

Каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

Переживу ли я это?

Или эти звуки и эта тьма будут прогрызать мне череп, пока не выскоблят меня изнутри? Пока безумие не станет единственным милосердием, которое у меня останется?

Я посмотрел на Лазаруса.

Он встретился со мной взглядом.

Он ничего не сказал.

Ему и не нужно было.

Мы думали об одном и том же.

Это место было создано не для того, чтобы удерживать людей.

Оно было создано, чтобы пожирать их.

Мы двинулись вперёд, и цепи между нами со скрежетом волочились по базальту. Наши сандалии скользили по мокрому камню. Коридор впереди был узким, но пустым. Каждый звук, который мы издавали, эхом возвращался к нам — двое заключённых, одни в месте, построенном для сотен.

— Надеюсь, вам понравится ваш новый дом, — с усмешкой бросил один из стражников у нас за спиной. — Только не устраивайтесь слишком удобно. Скоро вы всё равно сдохнете.

Их смех ещё долго преследовал нас по коридору.

Смоляные факелы мерцали в железных держателях, выплёвывая чёрный дым, пропитанный запахом смолы и гнили. Пламя пыталось дотянуться до стен, но угасало прежде, чем касалось их, поглощённое тьмой.

Чем глубже мы спускались, тем холоднее становилось. Воздух густел, становился влажным и тяжёлым. Запястья горели под цепями, дыхание превращалось в пар. Тишина между звуками наших шагов становилась всё длиннее, всё темнее, пока не начало казаться, будто сама крепость прислушивается к нам.

И затем — после того, что показалось вечностью из камня и теней, — проход расширился.

Перед нами раскинулся огромный зал, целиком поглотивший свет факелов. Тьма здесь была живой.

Она ждала.

Зал уходил вдаль, словно огромный каменный амфитеатр, ярусами поднимающийся вверх, как храм, воздвигнутый во имя жестокости. В самом центре находилась утопленная в землю арена с плотно утрамбованной красной почвой, окружённая зазубренными кольями, торчавшими вверх, словно сломанные зубы. Пятна, покрывавшие их, не были следами прошлого. Они были свежими. Местами ещё влажными. Чёрные потёки блестели на металле, рассказывая о муках, о плоти, которая молила о пощаде, прежде чем сломаться.