— Сейчас спущусь, секунду.

От чая местный Печкин в этот раз не отказался, так как ему предстояло ещё ждать от меня ответ на доставленное послание, причём обязательно в письменной форме и по всем правилам. Обратным адресом на конверте значился Приморский университет, профессор Штейнгольд. Я пригласил почтальона на кухню, поставил чайник, нарезал бутербродов с сыром и свежей грудинкой и наконец‑то взялся за письмо.

После вскрытия конверта и прочтения первых строк письма я почувствовал, как заколыхалась земля под ногами, небо потемнело и с него стали падать звёзды — пачками. Ну а какая ещё может быть реакция на такое приветствие: «Дорогой мой Вадим Дмитриевич!»? Реально поплохело же, учитывая наши с профессором прежние отношения.

Прочитав остальные строки письма, я понял, отчего такие перемены. Профессор просил меня прибыть завтра в Приморск на своей яхте и доставить его и баронессу к месту раскопок с целью проведения рекогносцировки. Также из письма следовало, что в субботу к месту раскопок прибудет Фёдор Решетов, которого профессор вызвал на место раскопок лично. Короче, я ему нужен, видимо, отсюда и произошло моё «подорожание».

Я оставил почтальона на кухне пить чай с бутербродами, а сам отправился в кабинет писать ответ «дорогому другу профессору». В ответе обозначил время моего прибытия в Приморск ориентировочно к девяти утра и попросил их быть готовыми к этому времени.

Когда спустился вниз, почтальона на кухне уже не было: он закончил с перекусом и теперь обихаживал своего коня возле поилки. Отправка письма обошлась мне в один рубль и десять копеек. Почтальон ещё и квитанцию мне выписал — для отчётности.

Проводив «Печкина», который в миру звался Коровин Максим Юрьевич, я снова вернулся к уборке. Только работал теперь с ещё большим усердием. Как‑никак ожидаю высоких гостей, или, точнее, гостью. На мнение профессора относительно моего быта мне было откровенно наплевать, а вот произвести впечатление на молодую баронессу очень хотелось. Поэтому после ускоренной уборки в маяке я принялся наводить идеальный блеск в доме и на прилегающей территории. И хоть я до последнего держался, но кучу навоза, скопившуюся у ворот конюшни, мне всё‑таки пришлось сгрузить в недоделанную компостную яму. Ещё и свежим сеном сверху прикрыл. А коням выдал строгое распоряжение — не гадить! Но что‑то мне подсказывает, что не очень‑то они меня и послушают. Впрочем, особо нагадить в конюшне я им не дам: завтра выгоню их с утра в загон, пусть пасутся.

27 июня, пятница.

Я ожидал увидеть на причале двух упомянутых в письме участников экспедиции и, возможно, провожающего их ректора, но количество провожающих оказалось сильно выше моих предположений. У конторы присутствовало не меньше десяти человек точно, да ещё и экипажей пять штук стояло. Пришвартовавшись с помощью Лёшки, пришлось спускаться в кубрик и быстро переодеваться в мундир, так как у конторы я заметил и главу, и ректора в мундирах при полном параде. Ну и, конечно, не хотелось выглядеть бледно на фоне капитана Залесского в его белоснежном капитанском мундире.

Помимо главных чиновников Приморска, причастных к организации этой экспедиции, тут же присутствовали и их помощники - секретари и адъютанты. Без безопасников тоже не обошлось: лейтенанта не было, но присутствовал его «босс» Холодов. Чёрные мундиры морских пехотинцев также в наличии имелись — штуки четыре минимум. Мой непосредственный начальник Вьюжин тоже пришел, и тоже вместе с адъютантом. Глядя на эту демонстрацию, мне показалось, что труд безопасников по оформлению нам бумаг о неразглашении был совершенно напрасным. Ладно бы там просто собрались военные — они народ грамотный, — но помимо них у конторы на облучках экипажей присутствовали ещё и «водители» этих экипажей. Не думаю, что с них кто‑то брал подписки — бардак, одним словом.

Подойдя ко всей этой делегации, я даже немного растерялся, к кому мне в первую очередь обратиться после того, как поприветствовал их всех скопом. Но барон выручил:

— А вот и Вадим Дмитриевич подоспел.

При этих его словах Залесский достал из кармана часы и одобрительно мне покивал:

— Вы прям как железная дорога, Вадим Дмитриевич. Почти минута в минуту.

Я глянул на свои наручные часы, вызвав этим у многих удивление на лицах. Действительно, как по расписанию прибыл — одна минута десятого.

— Клаус! — заорал барон в сторону экипажей, — грузи вещи на корабль!

Тут же с облучка одного из экипажей соскочил молодой человек лет двадцати пяти и стал отвязывать с задка повозки барона чемоданы. Откуда‑то из‑за угла конторы, как по волшебству, появился Лёшка с платформенной тележкой и подогнал её к экипажу барона.

— Вадим Дмитриевич, — обратился ко мне барон, — сколько по времени вам следовать до места?

— Три часа, плюс‑минус. Ветер сейчас почти встречный, так что я думаю, часа четыре даже, — ответил ему я, продолжая смотреть, как Клаус выгружает на тележку четвёртый чемодан, больше похожий на сундук. — Господин барон, а где же наш профессор?

— Скоро будет, ему пришлось нанимать фургон для перевозки инструмента и лагеря.

Я немного охренел от такого заявления, так как у меня, на причале у маяка, нет ни Лёшки, ни Клауса для разгрузки того, для чего пришлось нанимать целый фургон. Видимо, всё это очень хорошо отразилось на моей физиономии, потому как барон тут же с улыбкой похлопал меня по локтю и успокоил:

— Не беспокойтесь, Вадим Дмитриевич, Клаус поплывёт с вами. Как и вот господин сержант с матросом, — ректор указал мне на двоих морских пехотинцев, которые тоже грузили на тележку Лёшки какие‑то баулы. — А вот, кстати, и Борис Моисеевич.

В ворота порта в это время заехал небольшой крытый фургон, на облучке которого рядом с возницей сидел профессор, одетый в какой‑то парусиновый костюм, высокие шнурованные ботинки и соломенную шляпу.

Фургон остановился возле нас с бароном, и профессор слез с облучка, сверкая кожаной накладкой на штанах в районе ниже поясницы. Такие же кожаные накладки присутствовали в районе колен и локтей.

— Добрый день, господа! А вот и я! Вадим Дмитриевич, дорогой, как я рад вас видеть сегодня! Как видите, мы собраны, велите погрузить наше оборудование на корабль.

Давно меня не приводили в состояние такого изумления. Чуткий барон снова пожал мне локоть и, выразив своё сочувствие мимикой, подтолкнул в направлении фургона:

— Ступайте, Вадим Дмитриевич, а то и правда без вас там понаделают дел, наши орлы.

Я с удовольствием покинул собравшееся общество начальников и, подойдя к вознице фургона, спросил:

— Уважаемый, ты на пирс, прямо к яхте сможешь подъехать?

«Водитель кобылы» оценил ширину пирса, глянул в фургон и, тяжко вздохнув, ответил:

— Попробую, вашбродь, задом туда сдам сейчас, покуда смогу, а там не взыщите.

Возница развернулся перед въездом на пирс и, спрыгнув с облучка, встал перед лошадью, убеждая её пятиться задом. Я же проследовал к матросам, закончившим закидывать багаж с тележки на борт.

— Вадим Дмитриевич Родин. Смотритель маяка, — я протянул руку сержанту лет сорока.

— Здравия желаю, ваш… — сержант дёрнулся было отдать честь, но, не увидев погон, запнулся, — господин смотритель.

— А вас как? Представились бы, а то как‑то… — попросил я его с улыбкой.

— Так точно, — сержант мотнул зачем‑то головой и представился: — Зарубин Федот Егорыч, сержант морской пехоты, второй роты Приморского полка, прикомандирован сопровождать и охранять господина профессора. Рядовой Мухин. Со мной.

— Только сопровождать и охранять?

— Так точно. Что же ещё‑то…

— Да вот, видишь ли, Федот Егорыч, тут у профессора багажа целый фургон оказался. Его бы погрузить, разгрузить надо будет.

— А‑а‑а‑а! Это. Не беспокойтесь, господин смотритель, сделаем, конечно. Я думал, вы чего другого.

— Пока только это, Федот Егорыч, а дальше война план покажет, — тут же на причале толкался Лёшка, ожидая нашего отхода, так что я решил и его задействовать: — Алексей, не поможешь нам с бойцами?