— По тебе не похоже, — агрессивно нахмурился Дима. Попытался скрестить на груди руки — в накинутом на одно плечо плаще жест вышел наигранным и немного неловким.

Какой-то этот парень… Я усилием воли заставила себя не вспоминать старых школьных подруг: одна этим летом переехала в Питер, ещё двух вовсе родители из страны увезли. Как раньше не будет уже никогда, и не в магии, не в путешествиях между мирами тут дело. Надо налаживать отношения с новыми одноклассниками, нам теперь не один год бок о бок учиться.

— Мои родители изначально жили здесь, в Крае Холодных озёр, — не желая идти на конфликт, пояснила я. Присела за свободную парту, всем видом своим демонстрируя, что ссориться ни с кем не желаю. — Они многое мне объяснили.

— Ты — пионер? — вопрос был задан определённо обвиняющим тоном.

— Ну, да. Конечно, — не понимая его отношения, подтвердила. — В третьем класса приняли. Как и всех.

— Тогда почему ты без галстука? — отбросив намёки, в лоб спросил Дима. — Если и правда родом с нашей Земли? Тебя что, устраивает, как живут местные?

На этот вопрос я только недоумённо моргнула.

— Так никто же сейчас их не носит!

Я в этом разговоре совсем потерялась. Вернулась мысленно на шаг назад, прокрутила в памяти наши реплики, и в голове забрезжило смутное понимание:

— Ты когда в последний раз дома был?

Неожиданный пионер помрачнел:

— Два года назад, — буркнул он. — Я на лодке с рыбалки возвращался, в рассветном тумане потерялся в шхерах, выгреб куда-то… в общем, выгреб. Там много было всякого. Меня потом местные подобрали, из сторожевого острога. Сказали — домой теперь нельзя, раз я такой стал. Семье по незнанию могу повредить или выманить на них нечисть из глубинных слоёв, если буду силой бездумно плескать. Так что, эти два года я в скитах с отшельниками провёл, контроль ставил. А как что-то получаться стало — меня, вместо дома, сюда отправили! В рассадник буржуев и угнетателей!

— А, так ты не знаешь, — поняла я, — Нет у нас в школе теперь пионеров. И Советского Союза тоже нет. В прошлом году распался.

— Как… распался? — севшим голосом спросил растерявшийся парень.

— Все союзные республики стали независимыми государствами. Казахстан, Узбекистан, Эстония с Латвией, остальные вроде бы тоже. Нет больше страны рабочих и крестьян. Живём мы теперь в Российской Федерации. Ну, или из неё эмигрируем.

— Ты… издеваешься?

— Нет, зачем? — удивилась я. Посмотрела на растущий ужас в глазах собеседника и неловко пожала плечами. — Оно уже не так плохо, как поначалу было. Карточки продуктовые отменили вот. Легче стало.

У Димы подкосились ноги. Парень приземлился задом на парту, и лицо у него сделалось таким… таким…

Я плохо запомнила развал страны, в которой жила. Впечатления эти заслонены были абсолютным опустошением более личной трагедии: недавним разводом родителей.

Но несмываемой, чёрно-белой рельефной гравюрой, отложилась в памяти одна сцена. Я сижу за огромным папиным столом, пишу реферат. Отец и Галка, его молодая жена, расположились на диване перед телевизионным экраном, на руках у папы их старший сын, годовалый Галчонок первый. За окном завывает декабрьская метель, и диктор бормочет о соглашениях и каком-то Содружестве. И что-то, видимо, очень резко поменялось в эмоциях взрослых. Я подняла голову и успела увидеть один из тех долгих, нечитаемых взглядов, которым они обменялись. Галка защитным жестом положила руку на свой огромный живот. Папа, нахмурившись, опустил Галчонка на ковёр и пошёл искать старую записную книжку. Той ночью, отправив семью спать, он почти до утра висел на телефоне. Кого-то обзванивал, что-то обсуждал, с кем-то спорил.

Что всё это значило, я поняла только позже, когда отец — для меня совершенно внезапно — почти перестал бывать дома. Его отдых на заслуженной пенсии вдруг — и без всяких объяснений — закончился. Папа стал сутками пропадать на работе, а когда возвращался, часто бывал злым и хмурым.

В целом, для меня слова «развал Союза» означали, скорее, необходимость больше времени проводить с мачехой. Но сейчас, глядя на абсолютное, какое-то всепоглощающее опустошение на лице во всех отношениях потерявшего дом мальчишки, подумала, что оно не для всех так.

— Слушай, ну совсем ведь не факт, что мы с тобой прибыли из одного мира, — неуклюже попыталась успокоить его я. — Слова «параллельные вселенные» подразумевают, что их таких много. В твоей, может, в порядке всё.

Мы, не сговариваясь, повернулись к двум другим присутствовавшим в классе детям.

— Ну, я точно не из вашего мира, — пожала плечами темноволосая девчонка. — В моём лет десять назад развязали ядерную войну. Государства в принципе там сейчас не слишком-то актуальны. Любые.

У меня челюсть упала. У Димы, кажется, тоже.

— Ядерную? — потрясённо переспросил он. — То есть, ты хочешь сказать, что третья мировая действительно?.. Но как, почему? Из-за чего?

— Понятия не имею, — резко ответила незнакомка. Она, наконец, подняла голову, и падающие на лицо ровные тяжёлые пряди скользнули в сторону. Левую щеку симпатичной, в принципе, девочки пересекал глубокий уродливый шрам. Кажется, от ожога. — Да и не особенно интересно. Я тогда едва начинала ходить, дипломатических тонкостей не разумела. Ну а после всем стало не до того, чтобы разбираться в высокой политике. Просто однажды оно прилетело. И после пришлось с этим жить. Тем, кто в первые дни смертельной дозы не отхватил, конечно.

Сказать на это… Ну а что на это можно было сказать? «Жуть какая, какой страшный ужас?»

— Прости, пожалуйста, — примирительно подняла руки я. — Как твоё имя?

— Лида, — с вызовом вздёрнула подбородок та,– из Северной граничной твердыни.

— Рада познакомиться с тобой, Лидия из Северной граничной твердыни, — я по возможности искренне улыбнулась. — Расскажешь нам, как ты сюда попала?

Она вся была похожа на растопырившего колючки ежа, но всё же заговорила:

— Меня дружинники подобрали. Уж не знаю, что они делали в нашем мире, кажется, просто мимо проплывали, случайно. У меня как раз тогда родители сгинули, ушли в «закрытую» зону за хабаром и не вернулись. Я с месяц прождала, подъедая запасы, поняла, что одна не выживу в любом случае, ну и пошла за ними, искать. Влипла. Как-то добежала до руин маяка, забилась наверх. Бредила и, видимо, плеснула силой. Одна из ло́дий остановилась, меня подобрали, выходили. Потом несколько лет жила в Северной граничной, по хозяйству помогала, базу осваивала. Ну а в начале лета главе пришло письмо лично от Великого князя, с приглашением для меня далее учиться в Лицее. Понятия не имею, как здесь узнали о моей силе. Экзаменов никаких не сдавала, и точно никто обо мне в стольный град не писал. Девчонки постарше сказали — князь через воду почуял, что бы это ни значило. На зависть совсем изошли — но собирали всем миром. Для твердыни это вроде как честь, демонстрация их удачи и прозорливости.

Мы несколько секунд помолчали, переваривая этот рассказ. Затем, также не сговариваясь, все трое повернулись к последнему, до сих пор успешно прятавшемуся за собственным ранцем ученику. Носитель гордого звания лицеиста, которому на вид десятка лет ещё не исполнилось, настороженно смотрел на всех нас в ответ.

По идее, первым приветствовать должен был младший по возрасту или по статусу, но, мальчишка если и был знаком с местным этикетом, то всё выученное благополучно забыл. Я со всей возможной благожелательностью кивнула, подалась вперёд, демонстрируя открытые ладони и собственную неопасность.

— Здравствуй, — улыбнулась, — тебя как зовут? Ты из этого мира, или тоже приезжий? Расскажешь, как очутился в Лицее?

Мальчишка моргнул, точно маленький ящер, дотронулся до переносицы. Я вдруг поняла, что совсем недавно он носил очки, а теперь они стали — внезапно! — совсем не нужны, и бедняга ещё не успел привыкнуть к новому обновлённому телу и здоровому зрению. Смотрит на всё глазами огромными и зелёными, точно мох на камнях, видит без всяких линз, и никак не может в это поверить.