Она провела рукой по моим волосам и не оглядываясь покинула рубку. Через минуту сошла на берег, что отдалось в «Одной песне» пустотой и печалью. Судно вздрогнуло, отходя от причала. Развернулась в протоке. Я закрыла глаза, борясь с подступающей тошнотой. Латынь, ну надо же. И действительно ведь — понимаю! И думать на ней могу, и, наверное, получится даже писать. Очень странное ощущение. Действительно, странное.

Погребальная лодья послушно скользила по волнам. Путь её вёл в иной мир, родной, но с каждым днём всё более чуждый и неуютно-тяжёлый.

Я парила в густеющих сумерках и, кажется, растворялась в них и в зовущих меня голосах.

Дома лифт, конечно, опять не работал. Очень хотелось прилечь. Чтоб тишина и покой. И спать завалиться пораньше.

Когда я под ненавязчивым присмотром одного из Сергеев распахнула дверь и шагнула в квартиру, встретил меня оглушительный визг. Кто-то мелкий, юркий и просто невероятно быстрый метнулся под ноги. Каким-то чудом невероятным умудрилась не пнуть на старательно пестуемых в последние дни рефлексах, а ухватить паршивца поперёк пуза.

— Оля, не держи распахнутой дверь! И лови Петю! — раздался со стороны кухни торопливый, с нотками паники женский голос. — Он всё время на лестницу норовит удрать. Потом не поймаем!

«Галка вернулась! — запоздало, будто откуда-то издалека пришла мысль-осознание, — И конечно, с галчатами».

В душе радость от долгожданной на самом-то деле встречи боролась с усталостью и раздражением. Я очень, очень скучала по братьям и хотела их видеть. Просто как-то вот не прямо сейчас.

Бедром захлопнула тяжёлую створку. Галчонок Первый сосредоточенно сопел и извивался, порываясь сбежать. Подняла его повыше и почти против воли своей улыбнулась. Петя повзрослел. За проведённое на даче лето сей солидный мужчина и вес набрал, и в росте прибавил, и лицо у него поменялось, и взгляд. Совсем уж серьёзный молодой человек стал. Сразу видно — два с половиной года сравнялось товарищу.

— Ну здравствуй, Белов Пётр Борисович! Давненько не виделись. Куда это ты так торопишься?

Показалось сначала: он меня не узнал. По возрасту вроде и не должен был, да и лучше, чтоб не запомнил ребёнок нашу последнюю встречу: плен в подгорных чертогах Хозяина Холодной Воды, долгую дорогу домой, беспомощное бултыханье в колодце. Но по сердцу резануло почему-то разочарованьем и болью. Дыхание перехватило.

— Оя, пусти! — рванулся из рук малолетний гуляка. — Оя, кочу! Пусти!

Я заморгала, прогоняя ненужные слёзы, прижала мелкого паршивца к груди. И тут в дверь за спиной постучали.

— Ольга Борисовна, — раздался едва слышимый за бронированной створкой голос Сергея. — Вы в замке ключи позабыли.

Раздражённо шипя, вновь распахнула дверь, вытащила из замочной скважины ключ, поблагодарила охранника. Тот косился на ребёнка у меня на руках с выражением глубочайшего недоверия. Видно, приходилось уже ловить этого любителя догонялок и пряток. А ведь только сегодня они и приехали в город!

Галчонок, почуяв близость свободы, принялся вырываться с удвоенной силой. Потом вдруг ка-ак вцепится зубами прямо мне в руку! Поперхнувшись, я шмыгнула обратно за дверь. Сдавила челюсть, разжала бульдожью практически хватку.

— Ну, знаешь ли! А ещё называется «брат»! Вообще-то, было по-настоящему больно.

— Ольга!

С кухни выбежала на шум темноволосая женщина. Галка. Вторая жена моего любимого папы и мать не менее любимых мною галчат. Она молодая ещё, лет где-то двадцати пяти, хотя от усталости и тревоги порой кажется старше. Тёмные волосы, тёмные и — приходится это признать — умные глаза, выдающийся нос хитрой птицы. Как начала кормить Второго Галчонка, она очень быстро стала сбрасывать вес и сейчас выглядела откровенно худой и при том полногрудой.

И я, вот честно, не хотела с этой женщиной опять ссориться. Да, мачеха, и да, разлучница, выскочившая за отца едва ли не раньше, чем на бумагах о разводе чернила просохли. Но в свете обрушившихся на меня чудных открытий — об опасных наследиях, о сваренных в супе соперницах, о намечающейся грызне за бесхозный удел — Галку было скорей даже жаль. Не знаю, понимала ли юная, по уши влюблённая аспирантка, куда лезет на самом-то деле. Но обратной дороги для неё и её детей уже не осталось.

С другой стороны, в свете тех же чудесных открытий — а такая ли Галя на самом деле дурёха? Может там, в тихом омуте, тоже опасный секрет завалялся? Я прищурилась подозрительно на эту роковую во всех смыслах красавицу, пытаясь высмотреть в её прошлом повергаемые царства или хотя бы какого-нибудь «левого князя».

— Оля, ну что ты застыла? Отпусти Петю. Он маленький и не понимает.

О да, я совсем не хотела заново ссориться с Галкой. И желаний этих благих хватило ровно до того момента, пока мачеха не открыла свой рот. Ёжики-коржики, как же она меня бесит!

— Знаю, — ответила я, пытаясь сохранить ровный тон. — Ребёнок маленький и не понимает. Поэтому нужно ему объяснять, что кусать своих родичей — недальновидно и плохо.

Поставила аккуратно мальчонку на ноги (он тотчас куда-то сбежал), принялась снимать обувь.

— Что? — нахмурилась Галка. — Что ты бубнишь?

— Это латынь, — хмыкнул вышедший из-за её спины товарищ Белов, удерживая на руках младшего сына. — Видать, начались настоящие занятия в школе — давно пора. Здравствуй, солнце. Голова очень болит? Посидишь с нами, или сразу же ляжешь?

— Я бы с Юрой чуть-чуть посидела, — улыбнулась я гудящему что-то под нос карапузу. — Он такой стал большой! Почти уже на человека похож, правда-правда!

Разница в несколько месяцев для младенца огромна. Там, где раньше на руках у родителей лежал лишь рассеянно пялящийся в пространство инопланетянин, теперь я встретила пытливый и вполне себе осознанный взгляд. Галчонок второй осмотрел меня с явным сомнением. И улыбнулся.

— Ползать начал. И сам садится уже, — с гордостью отрапортовал товарищ Белов. И подкинул довольно смеющегося Юрку в воздух. — Мастера боёвки вам тоже назначали?

— Лад, сын Люта, из младшей ветви рода Лесьяр. И, по-моему, он тебя знает.

— Лесьяры? Сильный лесной клан. Как Лешины на юге и Лембо на перешейке: егеря, оборотни, знатоки леса. До войны многолюдный был род, у них многие бились под Опрокинутым небом. Те, кого я знал, вряд ли выжили.

Мрачные воспоминания разбились о верещание требующего к себе внимания младшего сына. Папа зарычал, низко и ласково, щёлкнул зубами над Юркиным пузом, снова подкинул его повыше. Мелкий взмыл, с радостным воплем, чуть не под потолок!

— Борис! — взвизгнула Галка.

— А я? — с размаху врезался в отцовскую ногу Галчонок Номер Один. Попытался залезть по штанине. Папа, смеясь, подхватил и старшего сына тоже, повернулся ко мне, с лёгкостью удерживая их обоих:

— Мой руки и на кухню пойдём. Заварю тебе травы. С мёдом!

Этой ночью, когда в приоткрытое окно заглянула луна, я вздрогнула и, повинуясь внутреннему приказу, проснулась. Поднялась, осторожно высунула нос из своей анфилады. В квартире стояла благословенная тишина: Галка с галчатами спали. А вот папа всё ещё сидел в своём кабинете. Работал.

Вообще, реакция мачехи на моё появление была странной. Ей не сказали ничего о похищении Пети, но что-то недоброе молодая мать явно чуяла. Смотрела с нехорошим, довольно-таки прохладным прищуром.

Впрочем, отношение её разительно переменилось, стоила папиной жене обнаружить у себя в квартире новые квадратные метры! Галке коротко объяснили, что мне нужны были свои комнаты, а посему в кабинете отца волшебным образом растянули пространство, уместив на втором ярусе чуть ли не крыло небольшого дворца. Молодая жена, как выяснилось, обо всей этой истории с другими мирами и магическим прошлом папы слышала, но, видно было, что всерьёз её не принимала.

Теперь зато впечатлилась. Белова Галина Петровна медленно переходила из комнаты в комнату, и я прямо видела, как в глазах её хороводом танцуют столбики цифр. То ли формулы преобразования пространства, то ли бухгалтерский строгий учёт, судить не берусь, но какие-то выводы для себя мать галчат явно сделала. Совершенно спокойно приняла тот факт, что время падчерицы отдано теперь будет в первую очередь тяжёлой учёбе, и сваливать на меня присмотр за детьми в ущерб домашним заданиям больше не выйдет. На объяснения папы Галка спокойно кивнула, прищур её не то чтобы потеплел, но в нём стало меньше эмоций и больше расчёта.