— Наложница? — слабым голосом переспросила я. — Что ещё за… Мам, ты о чём сейчас?

— Ольга, ну я же тебе говорила! — она смотрела на меня, кажется, даже чуть раздражённо. — После Осеннего бунта, во исполнение договора, Владивод даровал мне свою личную защиту и подобающий статус.

— Статус наложницы⁈

— Официальной и признанной, да. С занесением имени в родословную, со своим теремом на Высоком дворе, с личными слугами, что привязаны жёсткими клятвами. Регалии положенные в сундуках где-то валяются. Всё, как подобает.

— Но… Но!

— А что ещё может означать «личная защита и статус»? Оль, ты же книги по этикету читала. Будь серьёзней.

Да. Читала. Но не на себя же примерять вот это всё! Что за дикость?

Хотя, если вспомнить те книги…

— Почему меня тогда называют княжной Белой ветви? — попыталась найти нестыковку я.

— Потому что закон — это прекрасно, но в родовых свитках указано: ты — дочь Бориса, внучка Белослава и правнучка Белого князя. Значение в конечном итоге имеет лишь то, что начертано кровью и силой, — мама с великолепной небрежностью пожала плечами. И отпила ещё чаю.

— То есть, с точки зрения местного общества моё появление означало, что… Что…

— Что Великий князь Владивод оказался в ситуации немного неловкой. И какой же случился скандал, ох, милая, ты бы знала!

Айли прищурилась весело и откровенно мечтательно. Затем, разом вдруг потеряв все улыбки, резко продолжила:

— На самом деле, в курсе моего статуса были немногие. Там важен был духовный аспект, покинуть тень Чёрного камня и стать ещё одним побегом на ветвях древа Владичей. Церемонию мы провели закрытую, официального объявления не было. Просто довели информацию до заинтересованных лиц: если те вздумают нападать на меня, получат открытый конфликт с Великим князем. Потом Айли из Чёрного камня исчезла, даже была похоронена и какое-то время в принципе числилась мёртвой. Потом вроде как и вернулась, но сообразно статусу себя не блюла: не сидела в запертом тереме, поступила на службу. В результате ситуация сложилась двусмысленная.

«Двусмысленная!» Это так теперь называется?

— Ещё стоит учесть: те, кто о моём положении знают, наполовину убеждены, что и по крови ты наследница Владивода. Просто Великий князь решил таким вот замысловатым способом окончательно прибрать к рукам Белый удел. Закрепить его за своими потомками. Чушь, на самом деле: любой, кто увидит слепок твоей энергетики, чётко различит наследие Белой ветви. По крови и силе ты дочь Бориса. В этом нет ни малейших сомнений.

— Но ведь данные медицинских обследований доступны не всем. Не так ли?

Мама улыбнулась одобрительно и даже гордо, явно довольная такой прозорливостью.

— Верно, родная моя! Зришь прямо в корень. Личное дело твоё, включая анализ энергетических слоёв, видели: сам Владивод, пара сотрудников в его Тайном приказе, да руководство Лицея. Постепенно информация утечёт на сторону, но поверят ей не сразу, и, полагаю, не все.

Я не глядя нащупала кружку. Хлебнула судорожно, не чувствуя вкуса.

— И меня сейчас — что? Могут счесть наследницей престола?

— Разве что очень побочной. Владивод, однако ж, имеет полное право назначить тебя наследницей специальным указом. И, знаешь, вариант этот взбодрил всех просто необычайно! Как я и говорила: великолепный скандал. Аж вспомнить приятно.

Я схватилась за голову. Хрипло спросила:

— А папа знает?

— Борис? Разумеется. Когда стало между нами складываться что-то серьёзное, я всё ему в подробностях выложила. О таких вещах договариваться надо на берегу, мой дружок. На будущее — запомни.

— И он… не возражал?

Айли посмотрела на меня очень ровным и пристальным взглядом. Разом всплыл в памяти тот разговор, когда мне объяснили, что мама и папа разводятся, а детям вмешиваться в личную жизнь родителей не подобает. Взрослые меж собой как-нибудь разберутся. Сами.

— Оля, мой статус — пустая формальность, и всегда был таким. Что тебя так огорчило?

— Я… просто… — и вот тут меня прорвал: — Мам, ну ты же всегда была женой папы! Все это знают, и в паспортах у вас так записано, и даже фамилия у тебя до сих пор остаётся — Белова! Какие ещё могут быть левые князи⁈

Айли откинула голову и захохотала. Легко, свободно, сверкая весельем в невозможно синих очах и золотыми заколками в светлых косах.

— Ох, Оля! — простонала она. — «Левые князи…» И в самом деле: какие?

И снова захихикала, несерьёзная, точно девчонка. Я мучительно покраснела. Одним жадным глотком допила свой чай.

— Прости, — прошептала. — Но почему ты… Почему этот статус так и остался формальным?

— Потому что я себя не на помойке нашла! — неожиданно хлёстко отрубила Айли. — И с детьми своими никогда подобного не сотворю. У вас вроде директором сейчас Всеволод Воронёнок, верно? Можешь у него поинтересоваться при случае: каково было жить обойдённому троном сыну Великого князя? И каково потом пришлось его ветви?

Улыбка её была, как осенний ледок поутру над тёмной и непонятно насколько глубокой трясиной. Мелькнула и тут же растаяла. Айли вдруг нахмурилась, подалась вперёд.

— Оля, это шутка была. Слышишь меня? Не вздумай спрашивать о таком! Ольга Белова!

— Да, — сказала я, не чувствуя немеющих губ. — Слышу. Не буду. Я поняла тебя, мама.

И я действительно поняла: что правду здесь и сейчас Айли озвучивать не собирается. Поверить, что при желании она не сумела бы оказаться законной женой, я не могла. Не берусь судить, что там за Владивод такой, но, видимо, где-то с ним или с титулом его серьёзный имелся подвох. Уж настолько-то я свою матушку знала. Если б Айли хотела быть Великой княгиней, то давно бы ей стала.

Впрочем, неважно. Допрашивать маму среди стёкол и стен, у которых, возможно, имеются лишние уши, в планы мои не входило.

В голове было гулко, как после очень громкого звона. Я встряхнулась, вспоминая, не ляпнула ли я в запале чего-нибудь важного. Вроде нет, но вот информация о нашей семье, и что мама, выходя замуж за папу, меняла фамилию, была лишней. Не стоило мне, конечно, вслух о таком говорить, мало ли, вдруг потом окажется важным.

— Доедай свой пирог, — с благосклонной улыбкой сказала Айли, — И пойдём потихоньку. Темнеет осенью рано.

Я послушно кивнула. И впилась зубами в пирог. Очень вкусный, ароматный и тёплый, с начинкой из красной рыбы.

После ужина мы прогулялись по широкой, залитой алыми отблесками вечера набережной. Просто шли молча по выложенной мозаикой дорожке, а «Одна песня» скользила по волнам следом за нами — совсем рядом, за ажурной оградой решётки. Потом спустились к воде по выдолбленной прямо в скалах лестнице, ступили на борт.

— А где комит Нотар? — вспомнила я. Весь вечер оглядывалась, подспудно ожидая заметить знакомую тень. Но нет, мамин призрачный напарник по Корпусу сегодня не появился.

— У Валентина свои дела, — рассеянно, явно думая о другом, ответила Айли. — То, что летом он сумел найти время для моих проблем — редкая и большая удача. Я, к слову, тоже занята буду сейчас. Поворот на зиму — всегда очень сложный период.

Она взяла меня за плечи, развернула, пристально поглядела в глаза. Прищурилась:

— Смотрю, пробуждение памяти крови проходит успешно.

Я фыркнула.

— Глупость какая-то! Разве можно так учить языки?

— Можно? — совсем уж разулыбалась мама. — Ольха моя, весь этот вечер мы говорили с тобой на латыни!

Что? Нет! То есть… Да? То есть, действительно? Но как так-то?

В голове вновь зашумело, а мама порывисто обняла меня. Прижала к груди. Крепко-крепко.

От воспоминаний о проведённом ритуале меня вновь затошнило. Уши наполнили голоса и мелодии, глубокое, горловое пение резонировало где-то в самых костях. Кто-то спрашивал о чём-то. Кто-то, кажется, звал. Кто-то, напротив, велел убираться подобру-поздорову.

Со вздохом мама меня отпустила. Усадила в кресло, укутала пледом.

— Единственная моя доставит тебя домой. Не сиди сегодня долго, ладно? Ложись сразу спать.