Я машу им перед его налитыми кровью глазами.

— Хм, не знаю…

— Эмилия, — предупреждает он хриплым рыком.

Он делает шаг, его взгляд воспламенён перспективой этой плотской борьбы за получение своего. Напуганная своей слабой устойчивостью, я бросаю кость в его злодейские руки. Он усмехается над моим смятением, затем поворачивается ко мне спиной, чтобы смастерить свой собственный инструмент.

В своём живописном желании в точности следовать modus operandi Дугласа Фоя, Дориан решил обзавестись бансури — большой поперечной флейтой, обычно изготавливаемой из бамбука. Отвратительные капризы моего опекуна уже давно перестали меня удивлять.

Об этом мне тоже следовало бы беспокоиться…

Накладывая швы, я бросаю обеспокоенный взгляд на обработку, совершаемую его безумием. Поглощённый своей бесчеловечной задачей, мой опекун отслаивает оставшуюся плоть распатором, насвистывая мелодию Бетховена. Затем он отпиливает оба конца и высверливает костный мозг с помощью кюретки. Когда его полотно наконец готово, он просверливает в нём отверстия, время от времени проверяя созданную таким образом мелодию. Но когда доходит до центрального отверстия, его инструмент встречает сопротивление.

Нахмурившись от досады, он наваливается всем своим весом, пренебрегая моим предупреждением. Слишком поздно. Кость ломается со звонким хрустом, который тотчас поглощается моим гневным криком.

— Разве я не говорила вам позаботиться о нём, милорд?

С разочарованным видом он изучает две отделившиеся части в каждой из своих рук, прежде чем небрежно бросить их через плечо.

— Музыка — искусство хрупкое, min sommerfugl.

— Я так хорошо всё сделала, — злюсь я. — Вы могли бы быть внимательнее!

Он поднимает успокаивающий указательный палец в сторону теперь уже зашитого тела.

— К счастью для нас, моя дорогая, природа наделила наших жертв двумя руками. К тому же в индуистской религии левая рука считается нечистой. Представь же, какой звук мы могли бы извлечь.

— Звук, способный потрясти ад, полагаю?

Его злобный рот растягивается в божественной улыбке.

— В самом деле. Решительно, твой восхитительный ум не перестаёт стремиться проникнуть в мой.

— О, он уже прорыл там подземный ход, милорд.

— То есть?

— Что я в курсе вашего намерения сломать мою работу, чтобы выполнить свою! Я права?

Он медленно приближается ко мне, вынимает мои руки из хирургического инструмента и оставляет прощальный поцелуй на моих пальцах, теперь сомкнутых на пустоте.

— Признаю себя виновным. Ты отправишь меня на эшафот или же твоя жалость ограничится тем, что наденет мне верёвку на шею?

— Как вы совершенно справедливо заметили, Дориан. Палач не может проявлять снисхождение к своему повешенному.

Он разражается смехом и поднимает окровавленное лезвие к моему лицу.

— В таком случае, — шепчет он, — позволь мне выразить тебе свою благодарность.

Я с трудом сглатываю, пока он освобождает прядь моих волос скальпелем.

— И какова же её ужасная природа? — осведомляюсь я едва слышным голосом.

Его улыбка ложится на мою щеку.

— Привилегия ассистировать мне.

Глава 6

Ни одним больше

Дориан

Мои пальцы, одержимые моим возбуждением от проникновения в эту плоть, касаются локтевого сгиба Фоя, прежде чем задержаться там, чтобы произнести свою проповедь.

— Прежде чем я прикончу тебя, есть ли у тебя последнее желание?

Он не отвечает. Они никогда не отвечают.

Ужас, похороненный в его голубых глазах, сеет своё божественное отродье в моей груди, терзаемой моим кровожадным аппетитом.

В отличие от прошлого года, когда я мог распространять свои эклектичные вкусы на жертв, моё возвращение к расследованиям Грэма, а также его повышение, вынуждают меня сохранять своё рептильное хладнокровие.

Больше никаких вечеров, проведённых у живого костра, кричащего углями своей боли. Больше никаких ночей, проведённых в выслеживании жертв, уже думая о завтрашней.

Всё это кончилось.

С тех пор как моя благородная графская броня снова поступила на службу Скотленд-Ярда, мои трапезы ограничиваются самым необходимым. Человек может довольствоваться одной жертвой в месяц, но зверь, он воет от вечного голода. Итак, да, я намеренно испортил своё музыкальное произведение. О, скольких унижений мне это стоило! Тем не менее, я могу пренебречь этим позором, если это позволит мне хоть на миг утолить свою жажду.

Моё лезвие рассекает кожу его предплечья, украшаясь изящными рубинами. Я некоторое время смакую эти драгоценные камни, чей блеск разливается по его бледной коже новорождённого трупа. Рассерженный тем, что это пятно стало слишком большим на моём полотне, я собираюсь попросить её промокнуть излишек, когда под моими изумлёнными глазами, словно по дьявольскому волшебству, появляется компресс.

Старательная, моя ученица вытирает кровь, набрасывая маленькую довольную улыбку.

— Я знаю, как вы ненавидите, когда ваше произведение слишком обильно краснеет, милорд.

Я одариваю её обжигающим взглядом гордости, вызывая её румянец. Заставить это произведение сильно покраснеть было бы мне не противно. Довольный, я возвращаюсь к своему искусству, не переставая следить за своей правой рукой. Рука Фоя, зашитая в совершенстве, подёргивается нервными спазмами. Не дожидаясь моего приказа, она поворачивается к моей сумке и достаёт шприц с ядом — количество, введённое изначально, было рассчитано только на одно развлечение.

Возможно, мне следовало предупредить её… Нет. Её очаровательная дрожь гнева столь же упоительна, как и боль, разлитая в глазах этого отброса.

— Представь, если бы она оказалась под твоим лезвием, min dreng.10

Мои виски пульсируют от мучений, причиняемых моим дядей. В последние месяцы его красноречие ослабло под влиянием Эмилии, ограничиваясь описанием моих действий или советами по моему обучению.

Однако, с тех пор как я соблюдаю кровавый пост, его пыл вновь соединяется с моими демонами.

— Ты мог бы тогда взять другого ученика. Того, кто не заставил бы тебя отклоняться от твоей траектории…

— Я никогда с неё не сворачивал, min farbror11 .

— Ты уверен, min dreng12 ? Посмотри!

При этих выкрикнутых словах я опускаю глаза, морщась от своего разреза, затронутого моей несосредоточенностью. Моя бабочка вынимает иглу из вен нашей марионетки и озабоченно хмурится.

— Ваш дядя?

Я киваю, массируя свой лоб в муках. Внезапно несообразная прохлада сменяет пламя моего ада. Я поднимаю подбородок, чтобы встретить её глаза, полные нежности.

Я не хочу этого. Я отвергаю её, я ненавижу её.

Так почему же это так хорошо?

— Что он вам говорит?

Я внутренне проклинаю своё обещание правды по отношению к ней. С тех пор как разбился бокал и у неё начались кошмары, мы привыкли обмениваться нашими терзаниями во время разговоров. Однако я никогда ещё не высказывал ей вслух мнение моего дяди о ней.

А если она испугается и решит сбежать? Нет, у меня не будет времени подготовить другого преемника, мне осталось так мало…

— И у тебя нет на это желания, min dreng.13

— Он приглашал меня заменить нашего дорогого мистера Фоя твоей восхитительной особой.

Она тотчас убирает руку с моего лица, словно боится, что бабочка в ней наколется на клыки кобры. О, ну полно, Эмилия, твоё тело уже так давно насажено в моих фантазиях.

Мы долго смотрим друг на друга, прежде чем она решается открыть свой неукротимый рот, её изящные черты лишены смятения. Я и не ожидал меньшего ни от своей ученицы, ни от той женщины, которой она стала.

— Не могу отрицать, что у вашего дяди очень хороший вкус, милорд, — заявляет она с гордо поднятой головой.

Я на мгновение застываю, прежде чем наконец разразиться искренним смехом.

— В самом деле, min sommerfugl. К тому же я имею огромную честь сам унаследовать это качество. В конце концов, разве я выбрал не ту семью для истребления, чтобы получить тебя?