Развеселившись этим западным факиром, я выпрямляюсь и привлекаю взгляд своей бабочки к разнообразным инструментам.

— Если я не могу изготовить ещё один, позволишь ли ты мне забрать несколько?

Мне не нужно её разрешение, но мне нравится мучить её роль хозяйки дома. Её щёки надуваются от очаровательной досады.

— Не больше двух, милорд. И я не желаю видеть их разбросанными в нашем зимнем саду. Моё пианино не вынесет такого оскорбления.

— Твоё пианино? — насмехаюсь я.

Она отводит свой уязвлённый взгляд.

— Вы правы, ваше. В конце концов, ничто не принадлежит мне в этом особняке, — шепчет она печальной интонацией.

Особый укол по отношению ко мне заставляет меня смягчить мой успокаивающий голос.

— Совсем наоборот, Эмилия. И ты это знаешь.

Её успокоенные глаза на мгновение небесно сливаются с моими, прежде чем исказиться дерзостью.

— В таком случае, не больше двух.

— Четыре. Ты могла бы всё же поощрить мой утешительный порыв.

— Три. Только за это отвратительное усилие, которое вы сумели проявить.

— «Будьте добры друг к другу, сострадательны, прощая друг друга, как и Бог во Христе простил вас», — тебе это ничего не напоминает?

— Вы сын демона, а я не Бог. Так что прощение не входит в наш договор, милорд. Три, ни одним больше.

Я издаю глубокий вздох, смирившись.

— Хорошо. Уинстон? Уинстон!

— Да, милорд?

— Принеси сундук и положи туда дхолак, тавил и дамару, пожалуйста.

Великан бросает отчаянный взгляд на смеющуюся Эмилию.

— Барабаны, — рычу я.

— Ах, да, милорд. Сейчас.

Он исчезает тяжёлой поступью, а я поворачиваюсь к своей ученице.

— Никогда больше не пойду в цирк. Вот что он принёс в мой дом.

— О, ну полно, Дориан, — фыркает она хрустальным смехом. — Я знаю, что в глубине вашей пустой груди он вам нравится.

— Я бы ещё больше оценил его гигантскую тушу на своём препаровальном столе.

Я облизываю губы своим раздвоенным языком, моё безумие становится задумчивым.

— Представь, Эмилия, все возможности такого полотна, — мечтательно говорю я вслух.

— Вас приводит в транс эта фантазия?

— Ты не представляешь.

Она пожимает плечами.

— Тогда теперь вы знаете, что я чувствую по отношению к вам.

— Правда? Если бы я знал, что ты испытываешь такую пытку, я бы подарил тебе своё тело уже давно. Что скажешь на то, чтобы испытать это сегодня вечером? В моей спальне, разумеется. Я хочу, чтобы твоя фантазия осуществилась в наилучших возможных условиях.

Она моргает, прежде чем взять себя в руки.

— Здесь мне кажется более уместным.

Я морщусь, указывая на алую древесину стола, на котором когда-то покоилось наше творение.

— Я выношу только шёлк, Эмилия.

— Прекрасно, тогда моё танто легко разорвёт ваши простыни.

— Я говорил скорее о твоей ночной рубашке.

Томительное молчание воцаряется между нами, время от времени прерываемое глухими жалобами нашего индийского Бетховена. С большим трудом вырвавшись из лагуны её глаз, я снова опускаюсь на колени рядом с Фоем, с досадой обнаружив, что он погрузился менее чем на четыре сантиметра.

— Всё же разочаровывает, — ворчу я, поднимаясь. — Вы могли бы приложить усилие, мой храбрец! У нас нет в запасе целого вечера, чтобы уделять его вам.

— Он вас не слышит, милорд.

— О, правда, я забыл.

Я наклоняюсь над ним и артикулирую каждое слово, сопровождая жестами.

— Ты, умирать быстро. Я, хотеть идти спать. Понял?

Его стеклянные глаза убивают меня, затем заволакиваются болью. Это мне кажется, или жертвы в последнее время становятся всё более невежливыми?

Огорчённый, я поворачиваюсь к Уинстону, чтобы помочь ему унести мой музыкальныйmemento mori16 . Со своей стороны, Эмилия хлопочет над уборкой инструментов с той дотошностью, которой я её научил. Когда мои сувениры наконец погружены в сундук, я оставляю слугу, чтобы проявить галантность по отношению к своей ученице. Твёрдым жестом я забираю у неё саквояж, когда ужасный грохот сверлит мои барабанные перепонки.

Когда мы в унисон оборачиваемся к источнику шума, Эмилия прикладывает забавную руку ко рту, а мой гнев снова открывает клетку зверя.

— Простите, я… Я нечаянно, милорд. Я споткнулся о его тело, и сундук упал на него. Хотите, я его тоже туда положу?

Я в ярости пожираю взглядом раздавленный и насаженный труп, чья кровь разливается по грязному полу, прежде чем вернуться к бледному лицу моего кучера.

— О, я не знаю, Уинстон, — вкрадчиво шепчу я. — Что твой крошечный мозг думает об этой идее?

Он переминается с ноги на ногу, испуганный.

— Похоже, он мёртв, милорд, — заикается он.

Мой гнев взрывается перед его гигантской бесполезной тушей.

— В самом деле, он мёртв, тупой идиот! Как ты думаешь, что я буду делать с трупом?

— Другие инструменты? — робко предлагает он.

— Другие…

Я тру губы, задумчивый.

— Уинстон?

— Да, милорд?

— Из-за твоей единственной и примечательной идеи ты получишь только три ночи в чистилище.

— Вы слишком добры, милорд, — хнычет он.

В весёлом настроении я поворачиваюсь к Эмилии, ребяческая улыбка застыла на моих жадных губах.

— Сколько за мою невероятную доброту, о ты, мой ложный Бог?

Она хихикает, затем поднимает в воздух указательный и средний пальцы.

— Два. Одну плечевую и одну лучевую. Ни одним больше, Дориан.

Я издаю победный крик и поднимаю лезвие в сторону моего полуночного пиршества под аплодисменты моей ученицы.

— Тогда будет два, min sommerfugl.

Глава 7

Эмансипация

Эмилия

Малая гостиная, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

29 июля 1888 года

Мои сведенные руки принимают в своё гнездо маленького воробушка, чей разметавшийся светлый пушок щекочет мне щёку. Очарованная, я целую его в макушку, вдыхая этот нежный аромат невинности, которым я уже не могу пропитаться. Радостное лепетание отвечает на мою нежность, когда его маленькое тело ёрзает у меня в руках, уже спеша вернуться к своей матери.

Одетая в платье из слоновой пестротканой хлопчатобумажной ткани, моя элегантная компаньонка и подруга допивает чашку чая, затем отводит за ухо прядь своих длинных светлых волос.

Её умилённый взгляд пожирает шоколадный глазки маленькой Эстер.

— У неё есть сила, — восхищаюсь я, крепче прижимая её, чтобы она не упала с насеста.

— О да, — подтверждает её мать. — Подумать только, ей всего три месяца! Как же я жду, когда она наконец начнёт спать по ночам.

— Вы могли бы оставить её мне на вечер, если хотите побыть вдвоём.

— Спасибо, Эмилия, но мне пока достаточно и одного ребёнка.

Вместе мы позволяем нашему взаимопониманию вырваться наружу. С тех пор как Дориан поселил эту пару в особняке, мы с Джоанной очень быстро подружились. Мне нравится её прямота, её нежное соловьиное щебетание и её беспримерная доброта. В конце концов, не все души в этом владении прокляты.

— И какой же малыш, — поздравляю я её. — Умопомрачительный!

— Не обо мне ли речь?

Моя кожа покрывается опасно-восхитительной дрожью при звуке этого погребального голоса. Я поднимаю глаза на своего опекуна, чей барочный наряд великолепно сочетается с остальной его романтической персоной.

В это дождливое воскресенье на нём длинный чёрный пиджак с высоким воротником и золотыми арабесками. Его жилет того же оттенка с кричащими пуговицами покоится поверх белой рубашки, шею которой обхватывает пурпурный галстук-аскот. Того же оттенка, что и эти шёлковые брюки, слишком узкие, чтобы не давать воли моим фантазиям.

Мои щёки, которым приходится признать тот же градиент красок, я отвожу взгляд от его стати и наношу ему свой полярный ответ, согретый его радужками, которые, догадываюсь, раскалены.

— Вы, должно быть, перепутали это слово с «вырвать», Дориан.

Джоанна покашливает храбрым смешком, который очень быстро отбивает её уважение к хозяину.