Дрожь. Удовольствие. Опьянение.

Наши соединённые дыхания следуют одному хаотичному ритму, навязанному нашей близостью.

Когда он закрывает веки со вздохом облегчения, я медленно наклоняюсь к его уху:

— Я тоже могу быть рядом, чтобы поймать вас, Дориан.

Я пришла за его объятиями, а теперь готова протянуть свои. Даже если я ненавижу его разрушительной страстью, я не могу позволить моей родственной душе истощаться в борьбе в одиночку. Потому что эта связь, которая нас объединяет, сделала бы нас жертвами его безумия.

Итак, я прижимаюсь щекой к его щеке и дарую ему, в свою очередь, свою ночь.

— А что, если мы отправимся на охоту, милорд?

Глава 19

Подпольная акушерка

Дориан

Бат-стрит,

Поплар, Лондон

27 августа 1888 года

Охотиться. Слово, извергнутое из глубины моих ран, чтобы покрыть её раны своими тёмными рунами. Слово, которое я инициировал, исповедовал, распространял на манер алой лихорадки по её озябшей коже. Я умолял её, заклинал, и вот теперь она призывает его на моё место.

Моя ученица. Моя бабочка. Моё самое божественное творение из всех моих святотатств.

Пока мой дядя вбивает в мои виски свои детоубийственные инстинктами, пальцы Эмилии, переплетённые с моими, ведут меня в полумраке Бат-стрит, опустевшей от торговцев, где ветхие трущобы в ночи разносят крики шлюх и отцов, избивающих своих детей.

Пока мы направляемся к жилищу с грязными окнами, моя ученица посвящает меня в мою роль и в интригу, разработанную её макиавеллизмом.

Я спокойно киваю, к великому сожалению моей нынешней любовницы, моя ясность потеряна в густом тумане моего безумия.

Я не вижу и не чувствую ничего, кроме властной потребности погрузить руки во внутренности, покраснить кутикулы, вонзить ногти в чьи-то органы, чтобы забыть, что мои порывы в воздержании.

— Должно быть, плоть твоей протеже так нежна, min dreng. Представь, как ты раздираешь её девичье сердце, грызёшь её кости своими жадными клыками. Разве это не было бы изысканно? Сейчас,min dreng. Сейчас. Сейчас. Сейчас!

— Нет!

Мой сдавленный крик вызывает движение тени рядом со мной. Её пальцы нежно сжимают мои.

Нет, я не испытываю никаких чувств, кроме плотского бальзама, который она изливает на мои шрамы.

— Её присутствие куда восхитительнее вашего,min farbror .

Его вопль ярости вибрирует в моём черепе. Я морщусь от боли, когда тёплая рука ложится на мою щёку. В безднах своего чёрного капюшона океанские зрачки Эмилии волнуются от беспокойства, топя меня в волне эмоций, в которой я, к своему удивлению, не хочу быть потерпевшим крушение.

Я не хочу её заботливости, я не желаю её сострадания, но я насыщаюсь им как голодный.

«Я не знаю, кем я стану без неё».

Мне не следовало признаваться ей в этом, но страдание иногда обдирает мою душу от её красноречия. А красноречие Эмилии с каждым днём всё теснее сплетено с моим. Обречена ли она с рождения мужчины или зверя? В конце концов, неважно, сливаются ли наши судьбы, клянусь, она освободится от меня только с моей смертью. Что бы ни случилось, я не позволю ей покинуть меня.

Из эгоизма. Из садизма. Из всего, что связывает нас с тех пор, как мой мир стал её адом.

Я хочу уничтожить её, я хочу пощадить её. Я хотел бы даже перестроить её, но меня уже не будет рядом, чтобы сделать это, так что… так пусть моё исчезновение вырвет ей сердце! Пусть она истекает кровью от слёз сожаления! Пусть она сдирает свою душу до тех пор, пока не лишится рассудка!

Я хочу своими ласками создать бездну в её груди. Вырыть своим членом подземный ход, навсегда соединяющий наши тела в безднах. Заставить расцвести на её губах пустоту, которую она никогда не сможет заглушить никем, кроме меня.

Ибо если она не принадлежит мне, то не будет принадлежать никому другому. Я лишу её её самой, кусочек за кусочком, чтобы обладать ею целиком.

Вот до какой степени наши души убивают друг друга, желая друг друга.

Вот до какой степени Эмилия сделала меня каннибалом.

Вот до какой степени я хочу сожрать её.

— Ещё немного терпения, Дориан. Держитесь, мы почти пришли.

Я заставляю себя усмехнуться.

— Я надеюсь для тебя, min sommerfugl. Мой дядя теперь фантазирует о вкусе твоих костей.

Её губы набрасывают озорную улыбку.

— Это недостойно кобры… разве только один из ваших предков не согрешил с собакой.

Я смеюсь над её острым юмором, когда мой притуплён моим безумием. Только она способна с такой лёгкостью подавлять убийственные порывы моего дяди.

Если бы её здесь не было, моё достоинство, несомненно, снова потерялось бы в простынях, запачканных спермой или гемоглобином, чтобы заставить его замолчать.

Но это тело… да, это тело бабочки гораздо более змеиное, чем тело шлюхи или трупа.

Сожрать её. Я хочу сожрать её.

Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её.

Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её. Сожрать её.

В покаяние за свои непристойные мысли я ещё теснее переплетаю наши пальцы, когда мы входим в жилище подпольной акушерки.

В фиакре Эмилия объяснила мне, как эта женщина убивала не только плоды, но и своих клиенток. Согласно её расследованию, более дюжины женщин уже погибли в ужасных мучениях, включая одну из её бывших однокурсниц.

Преступление, которое должно было закончиться на эшафоте, если бы лондонское общество не терпело скандалов. Семьи, разумеется, замолчали это дело, слишком стыдясь падения своих дражайших детей.

В отличие от трупов, репутация не хоронится в могиле. Она эксгумируется в лжи и притворстве.

Гордыня — определённо мой любимый грех.

Я вспоминаю с радостью пылающие глаза моей ученицы во время её зловещего рассказа, указывающие мне на содержание наших будущих развлечений.

Она жаждет положить конец её деятельности, как и жаждет показать мне свои успехи. Я чувствую это в её гибкой походке хищницы, в её ловких и точных движениях, в её прозрачном цвете лица, восхитительно покрасневшем от предвкушения.

Моё обучение скоро протрубит призыв к моему концу и началу её царствования.

При этой мысли кончик моего скальпеля вонзается под мою грудную клетку, усеивая моё сердце сочащейся меланхолией.

Как бы мне хотелось однажды присутствовать при этом…

— Мадемуазель, месье, добрый вечер. Чем я могу вам помочь?

Своим гнусавым голосом растрёпанная дама лет сорока встречает нас в комнате с затхлым и металлическим запахом.

Засохшая кровь, — догадываюсь я, встревоженный. Я провожу языком по пересохшим губам.

Кровь, да, кровь. Эфир и другие телесные вещества, которые мне не терпится вдохнуть на её останках.

Пытаясь скрыть свою алчность за маской учтивости, я почтительно приветствую нашу жертву, в то время как уверенный тембр моей ученицы берёт верх над суетой её учителя.

Эмилия откидывает капюшон, изображая вид святой грешницы.

— Что ж, это… я нахожусь в… затруднительном положении.

Акушерка разражается жирным смехом.

— Я так и думала, дитя моё, иначе вас бы здесь не было. Но не волнуйтесь, миссис Уиллоби обо всём позаботится.

— Правда? О, благодарю вас, мадам!

Моя забавная улыбка внезапно теряется в чёрном взгляде нашей собеседницы. О да, без сомнения, ты из наших.

Иди, маленькая добыча, иди развлекись с нами. Если бы ты знала, как я умираю от желания развлечься с твоими внутренностями.

— Вы отец ребёнка или мадемуазель? — озадаченно спрашивает она меня.

Её замечание заставляет меня набросить хищную улыбку. Да, да, я сделаю из неё корону, а твои кости послужат мне троном.

Я знаю, как мой убийственный пост влияет на мою молодость, тем не менее, наши четырнадцать лет разницы не могут сделать меня родителем Эмилии.

— Как вы думаете? — язвлю я. — Должен ли я совершить инцест на ваших глазах, чтобы вы проглотили своё оскорбление? Это было бы с большим удовольствием…

Проворчав приятный выговор, Эмилия встаёт между нами, кладя успокаивающую руку на мой торс.